Руслан Гахриманов – Долг свидетеля (страница 1)
Руслан Гахриманов
Долг свидетеля
Цикл: «Долг Регула».
Рассказ: «Долг свидетеля: Тени руин».
Аннотация
Зимой в мёртвом городе пропала экспедиция королевских магов. Регул, портной из далёкого Ательвинда, отправляется в ледяные горы на поиски своего брата – её участника. Единственная зацепка – гигантские древние руины и колония рудокопов, где чужаков не жалуют. Чтобы найти ответы, Регулу придётся войти в тёмные, безмолвные руины, архитектура которых не подчиняется человеческим законам. А тишина в них – обманчива.
***
Не знаю, как и с чего лучше начать. Я не лучший рассказчик – мои руки привыкли к игле и ткани, а не к перу и чернилам. Но я должен рассказать об этом. Королевство Туран должно знать, что скрывают снега Сонных Пиков. И, что ж… я постараюсь.
Меня зовут Ре́гул. Мне двадцать шесть, и до прошлой зимы я был портным в городе Ательвинд. Не самым лучшим, но и не худшим. Я умел чувствовать ткань, понимал, как она ляжет на фигуру, как швом можно скрыть недостаток или подчеркнуть достоинство. Моя жизнь была узором из ровных, предсказуемых стежков: мастерская, рынок, дом. И мой брат Не́ксин.
Он был старше на пять лет и словно принадлежал другому миру. Где я видел в мире лишь материю, он видел потоки энергии. Его магический дар, вспыхнувший в детстве, сделал его сначала учеником, а затем и полноправным магом Королевской Коллегии. Я шил камзолы для купцов, он изучал языки стихий и языки древних цивилизаций; его письма и истории были для меня окнами в большой мир. Нас разделяло больше, чем могло бы, но мы были семьёй – последними ростками угасшего рода. После смерти отца нас связывал только этот каменный дом на склоне холма, доставшийся в наследство, да тихая, крепкая любовь, которую не нужно было часто высказывать.
Это случилось прошлой зимой. Снега в тот год легли рано и плотно, укутав Ательвинд в гробовую тишину. И в этой тишине его отсутствие стало звенящим. Нексин пропал.
В самом конце лета он ушёл с экспедицией на северо-восток, к диким отрогам Сонных Пиков. Там, в ходе королевской экспансии, нашли руины. Не замка и не крепости – а целого города нечеловеческих пропорций и непонятного назначения. Для Нексина, чья страсть к Древним затмевала всё, это был шанс века, и он, конечно, не стал его упускать.
Он был пунктуален в своей заботе. Каждые несколько недель в дом прилетал его почтовый голубь с письмом. Сначала – о трудностях пути, о суровости края. Потом – о достижении форпоста, о встрече с местными. И вот последнее письмо, уже из предгорья.
«…Они перед нами, брат. Словно тёмные жемчужины, вросшие в склон горы. Архитектура… она не подчиняется ни одному известному нам канону. Это порождает не страх, а благоговейный трепет. Завтра делаем первый вход. Если голуби здесь летают, скоро расскажу тебе о чудесах».
Больше писем не было.
Ни через неделю, ни через месяц.
Сначала я злился на почту, потом – на его зацикленность на работе. Но когда за окном замело все дороги, а в очаге плясали лишь призраки холодного пламени, ледяная игла страха впервые прошила мне сердце.
Я пошёл в здание Коллегии. Мне вежливо, но твёрдо заявили, что экспедиция в диких землях – дело рисковое, связь ненадёжна, и что «Мастер Нексин, несомненно, в силах о себе позаботиться». Их безразличие обожгло сильнее горного ветра.
Так я принял решение. Я запер мастерскую, взял отцовский меч – длинный, прямой клинок в потёртых ножнах, который я с детства помнил висящим над камином. Отец был солдатом, я – нет. Но его уроки не прошли даром: с двенадцати лет я знал, как держать стойку, как наносить удар и как его парировать. Двор за домом помнил звук деревянных мечей и моё тяжелое дыхание в летнюю жару. Несмотря на тренировки, боевой клинок всё ещё лежал в моей руке непривычно тяжело, чужеродно – это была не игра, а инструмент смерти. Я натянул самый тёплый плащ своей работы и отправился в дорогу.
Путь делился на три части, каждая мрачнее предыдущей.
Сначала – торговые тракты и города королевства. От Ательвинда, моего родного города, каменными террасами карабкающегося по западным склонам Соловьиных гор, через другие, менее знакомые мне города, стоявшие на перекрёстках караванных путей, и дальше – к плодородным долинам.
Ательвинд был городом шума и пряностей: узкие улочки, где в открытых мастерских звенели молотки медников, а из пекарен тянуло дымком горячего хлеба; шумный порт на реке, где баржи с лесом с севера встречались с караванами из степи.
Теперь же, глядя на него с высоты покидаемой горной тропы, я видел лишь серую игрушку, зажатую меж скал и тумана, такую хрупкую на фоне вечных снегов. И в этот миг мне впервые пришла парализующая мысль: а что, если я смотрю на него в последний раз? Не как хозяин, возвращающийся домой, а как призрак, навсегда уплывающий от родного берега. Ветер подхватил эту мысль и унёс в свистящую бездну ущелья, будто соглашаясь со мной.
Потом – равнины. Королевские тракты сменились грунтовками, а те – просто направлением. Бескрайнее море пожухлой, примятой ветрами травы, где небо было огромным и безжалостным. Здесь ветер был другим – не свистящим, а воющим, однообразным, способным свести с ума. По ночам вдалеке мерцали огни кочевых станов. Но иногда огни двигались не так, как должны двигаться огни лагеря. Они плыли низко над землёй, разделялись и сливались в немыслимых геометрических фигурах. Я туже закутывался в плащ и старался не смотреть.
И наконец – предгорья. Здесь кончались королевские карты и начиналась истинная глушь. Леса становились чащобами из корявых, мохнатых елей, тропы терялись среди буреломов. Воздух густел, наполняясь хвойной смолой и запахом мокрого камня. А на севере, как стена мира, высились заснеженные хребты Сонных Пиков, окутанные прозрачной дымкой.
Однажды на рассвете, разбивая палатку на голом уступе, я увидел его. Далеко-далеко, над самым гребнем соседнего хребта, проплывала в предрассветной дымке огромная, угольно-чёрная тень.
Она скользила по небу в полной, зловещей тишине, и лишь изредка лучи ещё не взошедшего светила выхватывали из тени переливчатый отблеск чешуи – то кроваво-красный, то цвета тлеющих углей.
Дракон.
Живая легенда, владыка этих высот.
Он не заметил меня – песчинки на другом склоне. Он просто плыл в свою сторону, неся с собой дыхание эпох, когда миром правили не короли, а иные, более древние законы.
И в тот миг я почувствовал не страх, а почти что облегчение. Вот он – настоящий, понятный ужас. Громкий, яростный, честный.
Совсем не то, что тихо ждало меня в мрачных руинах впереди, в тишине, нарушаемой лишь шёпотом.
Путешествие было пыткой не только от холода. В предгорьях, в одном из узких, как горло бутылки, ущелий, на меня напали.
Их было двое. Не голодные оборванцы, а поджарые волки в человечьей шкуре, в потрёпанной, но крепкой коже, и с глазами, пустыми от любой мысли, кроме добычи. Они не кричали. Один ловко спрыгнул со скалы, перекрыв путь назад. Другой, могучий, с секирой в руках, вышел из-за поворота впереди.
– Сумка и меч, – сипло произнёс тот, что с секирой. – И останешься цел.
Адреналин ударил в виски, но вместе с ним пришла не паника, а холодная, знакомая ярость. Ярче огня, острее лезвия. Я потратил годы, чтобы не быть лёгкой добычей.
Я не стал ждать. Резко рванувшись в сторону от секироносца, я выхватил меч. Скрип стали о ножны прозвучал неестественно громко в горном безмолвии. Второй, тот что сзади, с гиканьем бросился ко мне, размахивая мечом.
Это был не красивый поединок из баллад. Это была грязная, животная схватка.
Я парировал его удар, и клинки взвыли, высекая сноп искр. Сила его была дикой, необузданной, но моя стойка, вбитая отцом в мышечную память, удержала удар. Я сделал короткий шаг вперёд, и острие моего меча, описав резкую дугу, вонзилось ему под ребро. Он ахнул, больше от удивления, чем от боли, и рухнул на землю. Я рванул клинок на себя, и он вышел с противным, сочным звуком, который я раньше слышал только при разделке туши. Рукоять в моей руке стала вдруг липкой. Секироносец, увидев это, заревел и бросился вперёд. Его удар мог разрубить коня пополам, но был тяжёл и предсказуем. Я не стал принимать его – отскочил в последний миг, и лезвие секиры ударило в камень у моих ног. Тут же я нанёс удар – не смертельный, но глубокий, по плечу. Он взвыл и отступил, лицо исказилось от ярости и боли. В его глазах на миг мелькнул страх. Этого было достаточно. Я не стал добивать.
«Убирайся», – прошипел я, и звук собственного голоса, хриплый и чуждый, испугал меня самого.
Он, хватаясь за рану, скрылся среди камней. Я стоял, тяжело дыша, глядя на краснеющий снег и тело первого. Меч в моей руке дрожал, но уже не казался чужим. Он стал частью этой новой, жестокой реальности.
Я шёл дальше, и теперь тишина казалась иной. Раньше она была пустой. Теперь она была настороженной. Как будто сами горы затаили дыхание, наблюдая за кровавым пятном на снегу и за мной, уходящим прочь.
Но главной опасностью была не эта стычка. Это была сама земля. Бесконечная, безразличная белизна высокогорий, в которой можно было сойти с ума от одиночества. Воздух, такой разреженный и колючий, что каждый вдох обжигал лёгкие. И тишина. Глухая, всепоглощающая тишина, нарушаемая лишь воем ветра, который казался голосом этих древних, спящих гор. Я, словно слепая игла, пытался найти одну-единственную нить в огромном, враждебном гобелене мира.