Руслан Ерофеев – Зверь из бездны (страница 67)
– Годный хавчик! – удовлетворенно зачавкал козлорогий.
– А вот еще, Мессир! – Поварешка вновь зашерудила в котле и выловила на этот раз женщину. – Графиня Елизавета Батори. В детстве обожала до полусмерти сечь собственных служанок, пьянея при виде сочащейся из ран крови. Затем ее тетка, с которой юная Елизавета вступила в сексуальную связь, обучила ее прокалывать иглами груди дворовым девкам, выкалывать им глаза, поджигать лобковые волосы. Все эти опыты юная графиня скрупулезно описывала в своем дневнике. Любовницы аристократки-лесбиянки менялись, и вместе с ними эволюционировал характер ее развлечений: то она предпочитала превращать крестьянок в ледяные статуи, то, напротив, жгла их огнем, получая от этих процессов сексуальное удовлетворение, не сравнимое с тем, что бывает от обычного соития, будь то соитие с женщинами или с карликом Фичко, который также был ее любовником и помогал ей в производстве пыток. Когда трупов стало столько, что прятать их уже не было никакой возможности, все открылось, и суд постановил замуровать садистку в ее собственной комнате, где она и умерла от тоски из-за невозможности наслаждаться далее своими кровавыми игрищами. От нее остался дневник с детальным описанием гибели всех ее 650 жертв.
– М-м-м, какая вкуснятина! – восхитился Мессир. – Ты меня балуешь!
– Понравилось? – обрадовался Behemoth. – Я всегда говорил, что женская жестокость не идет ни в какое сравнение с мужской, Мессир! Тогда вот вам еще один вариант этого блюда, на этот раз – из русской кухни. – Поварешка снова проворно нырнула в котел. – Помещица Дарья Салтыкова, в девичестве Иванова. Обожала обливать своих крепостных крестьянок кипятком, вырывать им волосы, драть за уши раскаленными щипцами для завивки, морить голодом, оставлять голыми на морозе и попросту, без затей запарывать людишек насмерть. Жарила отрезанные груди крестьянок на сковородах и пожирала вместе со своим любовником майором Тютчевым. Всего на счету столбовой дворянки Салтыковой – более семидесяти душ, «умерших от болезней», «ушедших в бега» и «пребывающих в безвестном отсутствии». Приговорена к пожизненному заключению, причем в указе, который императрица Екатерина II отправила в Сенат, она своей августейшей рукой изменила пол осужденной с женского на мужской, поскольку та недостойна называться женщиной. Умерла Дарья Николаевна, проведя тридцать три года в подземной тюрьме без света и права на свидания с родными. Правда, при этом успела прижить ребенка с караульным солдатом…
– Не слишком изысканное блюдо, – поморщился Мессир. – Оно будто отдает прокисшими щами. Суррогат Батори… Давай-ка что-нибудь еще подобное! Кто, к примеру, эта прекрасная дама со взглядом, тяжелым, словно грехи человечества на чаше весов в Судный день?
– Это которая? Не та ли? – вопросил омерзительный Behemoth, протянув над котлом шершавую лапу, весьма напоминающую сосновое полено, в сторону темноволосой красотки, которая лениво разлеглась на воде, бесстыдно подставив нескромным взорам свое соблазнительное тело. – Клянусь силой чресл своих, я вижу ее впервые, но уже хочу!
– Сегодня будет множество новых лиц, – отвечал тот, кого называли Мессиром. – Ибо будущее меняется на глазах и
– Понял, Мессир, не извольте беспокоиться! Вот она уже и записана там, где ей надлежит быть записанной, и не суждено ей пропасть, ибо
– Но как же тебе это удалось? – с любопытством спросил рогатый. – Не так-то просто заставить человека написать то, что он писать не желает.
– Несколько капель морфия и не такое могут сделать, Мессир, – самодовольно отвечал Behemoth.
– Ну что ж, хвалю! – отозвался козлорогий и оттопырил кверху большой палец с длинным кривым когтем на конце.
– В таком случае, – приосанился его собеседник. – Разрешите мне увековечить рядом и мое скромное имя!
– Но ведь оно и так уже увековечено! – развел когтистыми дланями сидевший на троне. – В книге Иова[83], к примеру…
– Да кто лет через пятьсот-шестьсот будет читать эти ветхие иудейские сказки! – с негодованием откликнулся демон.
– Но в те времена появится блэк-дэд-метал группа, нареченная твоим именем, – не уступал Мессир. – Да не где-нибудь, а в славном своим католическим благочестием польском городе Гданьске!
– Так ее ж запретят потом везде! – не отступался монстр.
– В
– Уголовный кодекс, Мессир, – услужливо подсказал Behemoth.
– Вот именно, – продолжал козлорогий. – И все запреты – лишь отвлекающий маневр, дабы под их прикрытием творилось истинное Зло…
– Ваши коварство и хитрость, Мессир, не имеют себе равных! – почтительно склонил клыкастую башку Behemoth. – Но, может, вы все-таки разрешите…
– Разрешаю! – неожиданно кивнул Мессир, которому явно была приятна лесть слуги.
– Только я хотел бы предстать перед читателем в новом, куда более приятном облике, чем тот, каковым меня наградили полоумные авторы книги Иова, – не отставал урод. – Ну надоели мне эти проклятые слоновьи бивни, цепляюсь ими все время за что-нибудь! А, думаете, легко ковылять на этих ножищах?! Это же тумбы какие-то, а не ноги! И брюхо это жирное по земле волочится… Сил моих больше нет!
– Ладно, так тому и быть! – отвечал Мессир.
Он сухо щелкнул когтистыми пальцами, и монстр моментально стал съеживаться, пока не превратился в неправдоподобно огромного черного как смоль кота с толстой наглой мордой.
– Благодарю вас, Мессир, вот такой облик мне куда больше по душе! – потешно поклонился кот, прижав толстую мохнатую лапу к груди, где шерсть у него завивалась черными колечками, в которых утопал щегольской шелковый галстук.
– Да будет так! – торжественно изрек сидевший на троне и, погрузив когти в густой мех на загривке кота, ласково почесал его за ушами.
Жан мало что понял из этого странного диалога, но продолжал почтительно прислушиваться, отдыхая на волнах.
– А в благодарность за столь удачную трансмутацию я сыграю для вас, Мессир, что-нибудь из творчества группы, носящей мое имя… – умильно промурлыкал черный котище.
Он хлопнул в ладоши, если можно так назвать действие, произведенное двумя громадными, словно лодочные весла, мохнатыми лапищами. И тут же перед ним вырос удивительный клавесин, весь снизу доверху сделанный из костей мертвецов. Кот ловко ударил кривыми, как сарацинские сабли, когтями по клавишам, и инструмент немедленно откликнулся, издав поистине душераздирающие звуки. Так могли бы орать кошки, с которых заживо сдирают шкуру, но, приглядевшись, Жан увидел, что то не животные, а люди. Из задней части клавесина торчали их головы, в определенной последовательности разевавшие рты, из коих и доносились вышеупомянутые звуки. В унисон этим воплям, в которых все же при желании можно было проследить подобие какой-то варварской мелодии, черный кот пропел:
«Велика моя сила. Так велика, что меня называют всемогущим. Не быть мне первым архангелом. Я буду последним из вас», – мысленно перевел Жан, который, как и все, кто пережил оккупацию прекрасной Франции богомерзкими англичанами, поневоле изрядно поднаторел в языке врагов.
– А что это у тебя за инструмент такой, Бегемот? – заинтересовался тот, кого называли Мессиром.
– Это, ваша тёмность, клавесин, и притом весьма необычный клавесин, – кот прервал музицирование и самодовольно погладил косматое брюхо. – Своеобразный ответ всем, кто когда-либо мучил кошек. Извольте полюбопытствовать, Мессир: в нем располагается ряд камер, в каждой из которых заключен человек. При нажатии определенной клавиши острый штырь впивается ему в уседнее место – аккурат в то самое отверстие, что не умеет петь. И тогда то отверстие, что к пению приспособлено, издает звук, соответствующий природным способностям данного индивида. Взгляните-ка! Вот тут, в самом начале, у нас располагаются басы – их роль выполняют взрослые живодеры. Далее идут альты – это дети, любившие мучить животных и кричащие фальцетом. И, наконец, замыкают клавишный ряд голоса сопрано – их у нас представляют содомиты.
– А они-то чем провинились? – в недоумении вздернул косматые козлиные брови Мессир. – Или тоже мучили кошек?
– Никак нет, ваша тёмность, не только не мучили, но и, в большинстве своем, очень любили этих благородных животных! – отвечал кот. – Никого они не мучили – сношались себе втихаря в то самое место, в какое нынче их жалит штырь… Однако мужеложцы чрезвычайно тонко чувствуют музыку и, кроме того, часто обладают весьма нежными голосами, что и сделало их частью моего роскошного клавесина!