Руслан Ерофеев – Человек с чужим лицом (страница 31)
— Так он еще жив?! — хором удивились и Артем, и врач.
— Типун вам на язык! Конечно, Вадечка жив и даже, можно сказать, здоров. Ну, возраст, понятное дело… Он безвыездно проживает в Магадане, где остался навсегда после второй ходки. Вадечка там, считай, местная достопримечательность… — отвечал Гладкий.
слащавил из патефона тенор так, что, казалось, слипнуться готово не только отверстие, из которого шел звук, но и Артемова задница. Ее спас от слипания хирург, который мазнул по ней холодным ватным тампоном. Запахло спиртом. А затем Казарин взвыл от резкой боли. Операция, стало быть, будет проходить без наркоза…
Пока с извивавшегося Артема живьем сдирали кожу, пусть и небольшой ее лоскут, главпетух улегся набок и пристально рассматривал его ягодицы. Взгляд этот нравился Казарину все меньше и меньше.
— Вадечка научил меня некоторым очень умным вещам, — вновь нарушил молчание Гладкий. — Например, тому, что баба — существо подлое, развратное и опасное, как нечистое насекомое. Исключение, говорил Вадечка, только мать. Знали бы вы, какую утонченную, болезненную нежность питает он к памяти своей мамочки… А женщина — это исчадие ада! От нее надобно держаться подальше. То ли дело — настоящая, крепкая мужская дружба…
Гладкий сполз со своей кушетки и направился к стреноженному Казарину Секунду спустя Артем ощутил липкие пальцы, ущипнувшие его за задницу.
— Эй, кончай баловать, пидорас! — прикрикнул хирург. — Ты мне работать мешаешь! И вообще, все готово, ложись теперь ты. А ты можешь убираться, — повернулся врач к Казарину и потянул за путы. — Только на задницу три дня не садись и не спи на левом боку!
Доктор грубо шлепнул Артема по забинтованной ягодице, выпроваживая из операционной. Уходя, Казарин оглянулся и увидел, как он мажет йодом лоб Гладкому, приговаривая при этом:
— Ну вот, сейчас мы тебе пересадим кожу с задницы этого охламона и, если она приживется как следует, начнем делать подобные операции в массовом порядке, но уже без доноров. Пусть те обормоты, которые мастырят себе наколки на лобешнике, отвечают за свою дурость собственными жопами!
— Эх, гнида белохалатная! Такое чувство, будто ты меня к расстрелу готовишь! — ухмыльнулся главпетух, намекая на «таинство» йодопомазания, которое, если верить слухам, практиковалось в районе лба каждого приговоренного к высшей мере наказания в СССР. А когда Артем уже почти затворил за собой дверь, ему донеслось в спину… ну, или не в спину:
— А ты, сладкая попка, жди меня на шконке с чистой дырочкой…
Глава 27
Призрак хозяина
— Ты серьезно? Тебе — пластическую операцию?! — Рэмбо весело расхохотался.
— Ну а что? Хирург же, судя по всему делать их умеет, — парировал Артем. — Да он и сам намекнул: мол, официально эта операция будет первой в местах заключения. Официально, понимаешь? Значит, их делают и неофициально!
— Ну, ты и дурень, Артем! — продолжал веселиться Рэмбо. — Конечно, их делают неофициально! И давно! Нужно, скажем, вору в законе залечь на дно, исчезнуть по каким-то своим причинам на время, а то и навсегда. Или какому-нибудь денежному человеку, цеховику, не суть важно. Подделать доки о смерти и найти труп какого-нибудь бомжа, чтобы похоронить под видом себя самого — это полдела, деньги и связи все сделают. Но главное ведь, самому достойно и безопасно вступить в новую жизнь. Не только с новыми доками и с новой легкой статьей, но и, желательно, с новой внешностью, в которой ни одна сволочь не опознает прежнего Ивана Кузьмича! И вот тут вступает в дело тюремный врач. Хороший пластический хирург — на вес золота! Таких иногда авторитеты специально выучивают, поставляя им всяких чушков в качестве подопытного материала. Тюремное начальство обычно смотрит на такие вещи сквозь пальцы — вдруг ему и самому понадобится срочно с кем-нибудь махнуться личиком и биографией?
— Так вот, я и говорю… — поддакнул Казарин.
— Да фигню ты говоришь! — отрезал «афганец». — Такое делают только большим людям! За большие башли! Или за большое уважение. А ты кто есть? Вот то-то…
— Погоди, погоди, — перебил его Артем. — А чего ты только что говорил про подопытных кроликов? Они еще нужны?
— Вообще-то дураки всегда нужны, — зевнул Рэмбо. — Товар, как говорится, ходовой, хотя и отнюдь не дефицитный. А что?
— А то, что ты должен мне помочь! — заявил Казарин. — Я хочу стать одним из этих самых подопытных кроликов. Я знаю, что ты можешь это устроить!
— Вообще-то мне тут кое-кто кое-что должен, — лениво проговорил кольщик, которому здесь должны были практически все. — Но зачем тебе это? Подохнешь ведь от заражения! Две трети «кроликов» от этого подыхают!
Казарин вздохнул и рассказал приятелю о фразе, которую бросил ему в спину Главпетух. Рэмбо сразу помрачнел:
— Да, братишка, дело серьезное… Тут, пожалуй, даже моего авторитета не хватит отмазать тебя от этого упыря. Слишком уж он набрал здесь силу. У тюремного начальства с ним какие-то свои дела-делишки. Может, и впрямь лучше тебе пересидеть все это дело в больничке. Авось Гладкий про тебя за это время забудет. Когда он там сам-то из больнички выходит? С той фигней, что ему пересадили с твоей задницы, я думаю, к вечеру его выпустят. Давай сделаем так: ты сразу после отбоя стукни в дверь камеры вот таким манером. — Кольщик тихонько отбарабанил по шконке сложную мелодию. — Запоминай, второй раз показывать не стану! Пожалуйся на здоровье. Главное для тебя — попасть в больничку а уж там я все устрою.
Казарин сдержанно поблагодарил приятеля. Артему было немного неудобно пользоваться его добротой и при этом умалчивать о своей истинной цели. Но другого выбора у него не было.
Когда он спустя несколько недель возвратился в свою камеру стоял февраль, но на воле будто уже вовсю бушевала распутная девка-весна. Аномально раннее наступление тепла было в радость всем — даже тем, кто видел его через часто натыканные чугунные прутья. Зэки блаженно подставляли свои землисто-серые лица робким солнечным лучам, которые не могли задержать ни решетки, ни вертухаи, ни лай злобных сторожевых псов. Однако сам вновь прибывший не имел возможности насладиться живительным теплом новорожденного солнца: лицо его было полностью замотано бинтами, словно у танкиста, горевшего в подбитой «тридцатьчетверке» на Курской дуге, и только из узких прорезей глядели усталые карие глаза. Впрочем, он никогда не любил это странное переходное время от зимы к весне. Можно даже сказать, ненавидел. Когда вокруг лютовали зима и мрак, ему казалось, что застыл весь мир. А когда природа вдруг очухалась от ледяного анабиоза, стало грезиться, что все идет вперед, и только он один застыл в вязком безвременье, словно жук в янтаре. А тревожный, остро пахнущий воздух навевал слишком много воспоминаний из прошлой, навсегда ушедшей жизни, которые причиняли саднящую боль, не сопоставимую с легким зудением кожи под бинтами.
В сравнении со светлой и чистой больничкой серая бетонная коробка площадью в несколько квадратных метров с парашей, забитой говном по самую ватерлинию, показалась ему филиалом ада. На полуживым ковром копошились тощие тараканы, которые громко хрустели при каждом шаге. По стенам ползали полчища блох. Трое «чертей» занимались тем, что «красили стены»: били блох каблуками «гадов» — стоптанных зэковских опорок, а некоторые — попросту ладонями. Стены быстро становились красными от крови, высосанной насекомыми из несчастных сидельцев. Однако самих тварей от этого почему-то не меньшало. Они тут же набросились на свежего человека. Но тому было все равно. Долго здесь задерживаться не входило в его планы.
После отбоя забинтованный спокойно завернулся с головой в проеденное молью, словно простреленное пулями охраны тюремное одеяло и улегся на шконку, не перекинувшись ни с кем ни словечком. Да и не с кем было ему перекидываться — единственного приятеля-«афганца» то ли выпустили на свободу, то ли перевели в другую камеру. Забинтованный очень надеялся на первое — он считал, что Рэмбо этого полностью заслужил.
В самое глухое время суток — в два часа ночи, в «час быка», когда власть нечистых духов и черного, злого колдовства безраздельны, закутанного в одеяло человека тронула чья-то рука. Но это не стало для него неожиданностью. Он уже давно чувствовал по напряженной, неестественной тишине, что вся камера только делает вид, что спит, а на самом деле ее обитатели нервно, опасливо, но с липким болезненным любопытством — ждут. Ждут чего-то, что может внести хоть какое-то разнообразие в их монотонную жизнь. И каждый радуется, что сегодня вносить разнообразие будет не он, а кто-то другой. Однако забинтованный никак не мог обещать, что все пойдет по заранее известному всем сценарию. Спектакль должен был получиться новаторским и даже по-своему авангардистским. Так захотел режиссер, скрывающий свое лицо под тремя слоями сероватых бинтов, и кто смог бы ему противиться?