Руслан Ерофеев – Человек с чужим лицом (страница 33)
Да, коли хочешь преуспеть в этой жизни, нужно с умом выбирать родителей и появляться на свет в семействе камергера или хотя бы камер-юнкера. А коли не удалось — так будь любезен, вкушай от жизни земной лишь испакощенные другими булочки. Однако вскоре едок обтруханных сдоб за блестящие успехи в учебе был назначен старшим по корпусу.
В ту ночь булочка снова досталась кадету Аракчееву. Он молча развернулся, намереваясь отправиться почивать вместо поедания неаппетитного «приятельского» угощения.
— Эй, Аракчеев, а «позорную булочку» за вас Державин есть будет? — крикнул ему товарищ.
Упоминание самого знаменитого поэта империи в подобном контексте стоило знатоку поэзии нескольких передних зубов: Аракчеев, развернувшись, поддал ему под руку, державшую омерзительный предмет, и изгаженная булочка полетела наглецу в лицо, а вслед за ней туда же угодил жилистый кулак кадета Алешки. С этого дня рукоприкладство станет его обычным способом общения с нижестоящими. В последующие дни Аракчеев отыгрался на своих мучителях сполна, мстя всем без разбора. В конце концов кадеты взвыли от тирании тощего носителя огромной головы и бросились с жалобами к корпусному директору. Но головастый умел ладить с начальством. И тогда юным сиятельным господам, затюканным безродным тираном, пришлось принимать экстренные меры…
Четыре мальчишеских руки с трудом удерживали булыжник. Еще мгновение — и он рухнет вниз, прямо на непомерно большую голову, которую ее обладатель, по обыкновению, держал немного набок.
Вдруг раздался громкий писк, и по перилам скользнуло длинное серое тельце, стремительно приближаясь к камню и обхватившим его ручонкам. Обладатели последних хором взвизгнули от испуга и выпустили свою тяжкую не по годам ношу. На миг раньше, чем того требовалось для исполнения их затеи. Серый зверек соскочил с перил, перемахнув через головы мальчишек, и проворно исчез во тьме.
Булыжник тем временем стремительно рухнул вниз, коснувшись жесткого сивого волоса, коим преизобильно поросла огромная голова подымавшегося по лестнице. Едва скользнув по виску большеголового, камень ушел куда-то вбок по причудливой кривой, будто отказываясь следовать пути, предписанному ему силой всемирного тяготения, открытой господином Ньютоном, а затем с треском впечатался в стену под перилами. Они тут же подломились и повалились вниз, увлекая за собой двоих облокотившихся на них господ. Те, неуклюже болтая в воздухе ногами, шлепнулись прямо на ступеньки лестницы. Обладатель большой головы презрительно прошагал прямо по их телам, будто не заметил, и, не говоря ни слова, ничем не выдавая своего отношения к случившемуся, направился в свою комнату, кою он теперь имел как старший по корпусу.
Там головастый присел на расшатанный венский стул, который жалобно скрипнул под его жилистым, как у скакового жеребца, задом, и извлек из старого секретера оправленное медью зеркало на ножке, старое и мутное, словно око слепца. Из зеленоватой глубины на него взглянула физиономия, не внушавшая ровным счетом никакой симпатии даже ему самому, не говоря уж об окружающих.
«По наружности Аракчеев походил на большую обезьяну в мундире. Он был высок ростом, худощав и жилист: в его складе не было ничего стройного, так как он был очень сутуловат и имел длинную тонкую шею, на которой можно было изучать анатомию жил, мышц и т. д. Сверх того он как-то судорожно морщил подбородок. У него были большие мясистые уши, толстая безобразная голова, всегда наклоненная в сторону; цвет его лица был нечист, щеки впалые, нос широкий и угловатый, ноздри вздутые, рот большой, лоб нависший…» — вот как описывал позже этого человека современник.
«Обезьяна в мундире» поморщилась, чиркнула кремнем и зажгла одинокую оплывшую салом свечу в поломанном бронзовом канделябре, водрузив его перед старинным зеркалом — единственным приданым маменьки, если не считать двух маленьких деревенек с полутора десятками крепостных, из-за которых, собственно, и взял ее за себя папенька. Потом «обезьяна» долго сидела в сгущающемся сумраке вечера, слушая шум и крики внизу, вызванные грохотом камня и последующим падением двоих учащихся с лестницы. А когда мрак сгустился окончательно, а возня и детский плач в коридоре утихли, из зелени старинного зеркала, будто из подернутой ряской глубины пруда, на него взглянуло совсем другое лицо…
Кадетов Голицына и Анквица хоронили при огромном скоплении петербургского дворянства и подлого люда. Трагедия двух юношей, свернувших себе шеи, упав с лестницы в родном кадетском корпусе, всколыхнула столичное общество. О камне, который отчего-то сломал перила, став причиной гибели молодых людей, знали лишь немногие. Цесаревич Павел Петрович, не вылезавший из своей любимой Гатчины, по слухам, тут же обвинил в гибели кадетов свою «нежно любимую» маменьку, императрицу Екатерину Алексеевну, которая, мол, распустила русский народ, нуждающийся в крепкой государственной палке, желательно прусского производства, читай — армейском шпицрутене. И тут же издал указ «О добропорядочном лестниц офундовании», не вышедший, разумеется, за пределы его Гатчинского государства в государстве. За что, по милой семейной традиции, был в очередной (далеко не первый!) раз обруган венценосной матушкой дураком и уродом.
Старший кадет Аракчеев на похоронах своих несчастных товарищей не присутствовал — сказался больным. Вскоре быт в кадетском корпусе вошел в свое обычное русло, где дневная жизнь с ее военной муштрой и обязательными шпицрутенами была лишь прелюдией тайной, ночной жизни, где проигравшему доставалась «позорная» булочка. Однако для Алексея Аракчеева эта булочка уже была лишь одним из постыдных, тайных воспоминаний. Сын худородного дворянина догадывался, что в жизни ему суждено вкушать только сладкие сдобы, которые если и будут орошены чем-нибудь, то только человеческой кровью, до которой он уже становился большим охотником, с удовольствием подвергая телесным наказаниям собственных товарищей. А по ночам он беседовал со старинным маменькиным зеркалом, которое приказывало ему только одно. Всегда — только одно.
Глава 2
Зубы мертвецов
Старое мутное зерцало в потемневшей медной оправе приказывало юноше только одно: «Людишек не жалеть!» А он и не жалел.
Очень скоро ретивый в занятиях отрок получил звание унтер-офицера, а при выпуске вышел в чин поручика. Служить ему пришлось не где-нибудь, а в самой Гатчине, где прозябал (пока что) в забвении наследник престола, нелюбимый сын предательски убитого отца и матери-убийцы, «русский Гамлет» Павел Петрович.
Жестокий и ненасытный в службе офицер был быстро замечен цесаревичем, и вскоре великий князь назначил Аракчеева командовать своей артиллерией — у Павла была собственная небольшая армия на манир петровских «потешных». Новоиспеченный командир пал перед наследником престола на колени, разбив их в кровь (потом пришлось долго лечить). Благоговейно облобызав хозяйскую длань, Аракчеев, в избытке чувств, воскликнул:
— У меня только и есть что Бог да вы!
Когда матушка Екатерина скончалась, сидя на стульчаке за ширмой, скрывающей от нескромных глаз отхожее место, наследник был вне себя от радости. Правда, к этому чувству примешивалась некоторая досада: мнительному Павлу казалось, что мать даже в смерти издевается над ним, демонстрируя ненавистному сыну свою сморщенную старческую задницу. Однако радости было все-таки больше. Хорошая память обычно не числится в списке основных достоинств государей. Но, став императором, Павел не забыл своего преданного слугу. Именно тогда началось стремительное возвышение Аракчеева. В двадцать семь лет он стал полковником и комендантом Санкт-Петербурга, огорошив своих подчиненных весьма экстравагантным заявлением:
— Господа, рекомендую себя, прошу беречь меня, я грамоту мало разумею, за мое воспитание батюшка заплатил четыре рубли медью!
В день собственной коронации, в Пасху 1797 года, Павел пожаловал Аракчееву баронский титул. В течение четырех последующих лет милости сыпались на новоиспеченную светлость словно из рога изобилия. В 1799 году император назначил Аракчеева командующим всей артиллерией и пожаловал ему графское достоинство, даровав фавориту герб с девизом: «Без лести предан». Ненавистники Аракчеева, в которых благодаря своему невыносимому характеру он никогда не испытывал недостатка, тут же переиначили его: «Бес, лести предан». Знать бы им, какому бесу он был предан на самом деле…
А по ночам на удачливого царедворца глядело из мутной зеленой глубины старинного зеркала женское лицо, бледное и прекрасное. Глядело, глядело, глядело… Этот холодный лик одинаково мог принадлежать и сказочной ундине, и мраморной богине вроде тех, что украсили залы нового аракчеевского имения Грузино[39], пожалованного ему государем вкупе с окрестным селом, девятнадцатью деревнями и двумя тысячами душ крепостных…
Фаворит нового государя скупал бесценные статуи, фарфор, старинные полотна и как паук тащил сокровища в свое гнездо. В числе прочих редкостей попался ему однажды странный перстенек с тусклым треснувшим пополам камнем — невзрачный, но видно, что весьма старинный. Владелец безделушки, нищий французский аристократ из тех, что бежали в холодные русские снега от смертельных ласк мадам Гильотины, божился, будто то ли его предок привез вещицу из Крестовых походов, то ли какой-то потомок доблестных крестоносцев подарил ее кому-то из его пращуров, — по-французски Аракчеев разумел весьма худо, да особенно и не вникал в угодливое лопотание оборванца-лягушатника. Просто ему понравилась безделушка, и он ее купил. Недорого, кстати. И с тех пор никогда не расставался с игрушкой, коя неизменно украшала сиятельный мизинец. Всесильный царедворец полюбил смотреть по ночам, как блики свечей играют на профиле загадочного