Руслан Черепанов – Там тоже люди… (страница 3)

Там умирают. А я здесь стою… Целый… Живой… В сапогах, в шинели, с руками, с ногами. И за спиной у меня тепло. И в сарае жизнь. Маленькая, тихая. Теплая. Живая. Машка… Смотрит, будто понимает. Не дёргается, не боится. Как будто знает и ждёт, чем всё закончится. А я не знаю. Я не могу.

Они не поймут. Ни бабка, ни дед. И не простят. Даже если молча, всё равно не простят. Бабка… Она ведь мать. Она эту Машку, как ребёнка. И не сказать ей потом ничего, ни словом, ни взглядом. Она поймёт. Поймёт и замолчит. Но это хуже. Старик промолчит тоже. Кивнёт, может. Не осудит вслух. Но будет внутри, как гвоздь. До конца. Меня похлопают по плечу, а дальше? Жить-то как с этим потом? Я ведь их этим убью… Две жизни ради признанной надежды в лучшее?…

Я не зверь. Я не мясник. Я просто хочу, чтобы они там, в госпитале, не умирали вот так тихо, забыто, без ничего. Чтобы у них хоть что-то было. Хоть немного. Ради них. Ради тех, кто уже не встанет.

Егор открывает дверь и выходит.

На улице сразу ударяет мороз. Лицо обжигает. В ушах звон. Воздух холодный до боли. Под ногами хрустит снег громко, слишком громко. Хочется остановиться, но уже поздно. Он идёт через двор. Медленно. Сарай в двух шагах. Тот самый. Где Машка.

Подходит. Отбивает и очищает сапоги от снега. Нужно чтобы все чисто было. Хоть здесь. Заходит. Верёвка висит там же. На ней топор. Завёрнут в тряпку. Он тянет руку, берёт топор осторожно, будто боится разбудить самого себя.

Сколько ещё ждать?.. Сколько можно тянуть, надеяться, верить, как дурак, что вдруг кто-то привезёт? Что сверху увидят, пожалеют, пошлют? Да не пошлют. Всё, что есть, вот оно, перед глазами. Больше ничего не будет. Ни посылок, ни помощи. Один сарай, один мешок. И молчание. Госпиталь… Там же – ад. Я их видел. Не рассказывают, стонут. А если бы я?

Я просто хочу, чтобы это хоть что-то значило. Чтобы не зря. Чтобы не просто так. Чтобы не скотина зря пошла. Чтобы жизнь одна спасла другую. Или хотя бы попыталась.

Он замирает. Стоит с топором. Машка всё ближе. Он не может смотреть ей в глаза. Просто делает шаг – и всё.

Звук короткий, тупой. Сразу тишина. Он замирает. Дышит часто. Пот льёт по лбу, несмотря на мороз. Лицо серое. Внутри пусто. Выбор сделан. Какой он?

Егор сидит у косяка, глаза закрыты. Не плачет, не кричит, не шевелится, будто окаменел. Только дышит тяжело, как после бега, и не может отдышаться. Всё внутри, как пустая банка, по которой стучит изнутри что-то живое. Слышно, как капает что-то на пол. Может, вода с потолка. А может… он старается не думать.

Он встаёт медленно, будто с каждого сустава кожу сдирает. Руки делают всё сами, укладывают в мешок, затягивают верёвку. Всё ровно, по-солдатски. Моет руки в снегу тщательно, по несколько раз. А запах остаётся. Будто въелся в кожу, в память. Он выходит. Закрывает сарай, не глядя назад. Стоит, смотрит в снег, тот сыплется мелко, как пыль, и всё вокруг будто глушит. Потом идёт к дому. Там тепло. Там старики. Они спят, тихо, ровно. Не знают. Не слышали. И лучше бы не знали никогда. Он садится на край лежанки. Мешок ставит рядом. Смотрит в пол. Долго. Как будто там, в этих досках, можно найти объяснение. Или прощение.

«Они никогда не узнают. Не имеют права знать. Не потому что я стыжусь, а потому что им и так тяжело. Я сам понесу. Скажу, что нашёл где-то, случайно. В чужом сарае, в брошенном дворе. Пусть думают, что повезло. Пусть не гадают, откуда и как. Им ведь, может, и всё равно, лишь бы спасало. А старики… им нельзя знать. Они не переживут. Не простят. Не меня, а себя. А я выдержу. Должен. Так будет правильно. Не по справедливости, а как надо. По-другому нельзя».

V

Утро выдалось тяжёлым. Небо низкое, серое, без намека на что-то чистое. Снег стал грязным, сбитым, будто устал лежать. Ветер дул с полей, сухой, колючий, и от него словно ломило плечи. Свет между домами стоял какой-то тусклый, нерешительный. Не день, не ночь. Как будто деревня не проснулась, а замерла. Жизнь остановилась. Вымоталась за ночь и теперь просто ждала, не двигаясь.

У костра уже сидели бойцы. Кто-то тихо рылся в вещмешке, кто-то менял портянки, глядя в свои пальцы. Слова звучали глухо, в полтона, без живости. Никто не спорил, не кричал, даже не кашлял громко. Все были как после тяжёлого сна, телом проснулись, а душой ещё нет.

Егор стоял в стороне. Чуть дальше от огня, возле забора. Он не грелся, не ел. Только смотрел в одну точку. Туда, где стоял сарай.

Сарай был всё тем же. Но теперь казался чужим. Пустым. Внутри давила тишина, но не обычной утренней тишиной, а другой, какой-то холодной. Как от подвала. Как будто там что-то исчезло и место это знало.

Из дома вышла бабка. Шла медленно, придерживаясь за дверной косяк. В руке у неё было ведро. Спустилась по ступенькам, ступая осторожно, как будто ноги не слушались. Подошла к сараю. Приоткрыла дверь. Все по привычке, как она это делала не раз изо дня в день вот уже столько лет. Но теперь?

Она долго стояла, глядя внутрь. Молча. Без вздоха, без звука. Не звала. Не ступала дальше. Только смотрела. Словно надеялась увидеть, что ничего не изменилось. Что просто темно, и она сейчас различит знакомый силуэт. Но внутри было пусто. Только солома и тень прошедшей жизни.

Она не заглядывала по углам. Не шептала имя. Закрыла дверь так же, как открыла. Отвернулась и пошла обратно. Медленно. Руки вытирала о фартук, хотя руки были чистые. Просто надо было что-то делать. Спина её теперь казалась ниже, движение тише и сама она изменилась.

Егор стоял так же. Он не сделал ни шага навстречу. Не сказал ни слова. И не нужно было, он уже всё сказал. Тем, что сделал. Или не сделал. Никто ведь не знает, и правда так и останется в его душе лежать мертвым грузом.

Из-за угла дома вышел старик, в руке у него было жестяное ведро. Шёл не спеша, шаг за шагом, будто каждое движение проверял заранее. Снег под ногами был тяжёлый, мокрый, прилипал к подошве. Он дошёл до колодца, поставил ведро на деревянный настил, провёл по нему рукой, как будто что-то счищал. Ему нужно было занять свои руки, чтобы не занималась голова. Перевёл взгляд на Егора, кивнул, не сказал ни слова. Ни улыбки, ни вопроса. Просто заметил. Просто признал. Снег медленно падал ему на плечи, ложился на шапку.

– К вечеру, небось, опять начнёт… – проговорил он вполголоса. – Тянет с севера. Неприятный ветер. Противный. Сыростью несёт.

Егор не ответил сразу. Только поднял глаза. Небо и правда сжалось. Оно стало серое, тяжёлое, ни клочка просвета. Всё казалось низким, будто нависло над домами.

– Знаешь, – снова заговорил старик, медленно, будто размышляя вслух, – была одна зима… перед самой большой стужей. Небо так же мялось. Сначала тихо было, а потом как налетело… Стены в хлеву трещали. Люди по двое суток на улицу не выходили. Кто один остался, у тех скот прямо в сараях замерзал. Прямо стоя. Вот дела, конечно, были.

Он помолчал. Стукнул рукой по вороту колодца. Не сильно, скорее от нервов. Ведро качнулось, канат натянулся, заскрипел.

– Вон яблоня, – кивнул в сторону ограды. – Мы думали, что не перезимует. Сугробы до веток были. Снегом всё ломало. А выстояла. Вон стоит. Жива. Яблоки все еще дает.

Он снова помолчал. Теперь уже смотрел на Егора. Внимательные глаза искали правды, но Егор не пускал его дальше.

– Живое… оно держится, сколько может, – тихо вымолвил старик. – А потом… уже не от него зависит.

Он поднял ведро, поправил плечо и медленно пошёл в сторону дома. Прихрамывал слегка, но не кряхтя. Просто шёл своей дорогой. Ни разу не оглянулся.

Егор остался стоять. Ветер тронул ворот шинели. Хотелось сказать что-то, хоть слово, но он молчал. Всё, что надо, уже было сказано, причем без слов.

Костёр потрескивал. Рядом с ним говорили про госпиталь. Пришла весть, кто-то передавал, что вроде как посылка дошла.

У костра было холодно, хотя пламя жарко трещало, поднимая клубы дыма в ночное небо. Солдаты сидели плотно друг к другу, стараясь сохранить тепло. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь редкими шорохами и тихими вздохами.

Один из бойцов, молодой, с впалыми щеками и усталым лицом, сказал негромко, почти шёпотом, но до каждого дошли его слова.

– Из госпиталя передали благодарность. Там троих выходили. Мясо помогло. Один пацан, лет десять. Двое взрослые, но обмороженные. Говорят, если бы на день позже, не успели бы.

Он умолк. Вокруг ни звука. Кто-то посмотрел в снег, кто-то в огонь. Тишина села поверх костра, как тяжёлое покрывало. Не было ни радости, ни облегчения. Только факт. Просто правда. Та, от которой не становится легче, но мимо неё не пройти.

– Вовремя… Вот что значит вовремя. Не героизм и даже не подвиг. Просто не опоздать. А всего-то кусок мяса, одна коза. Жизнь на нитке, а её держит что-то совсем маленькое.

Он бросил в огонь сухую ветку. Она вспыхнула ярко и тут же угасла. Он долго смотрел, как уголь тлеет, и не говорил больше. Опять тишина. Уже не глухая, она была внутри каждого. Как будто всё, что можно было сказать, уже было сказано. И больше слов не осталось.

– А сколько ещё раз так будет? Когда вот так, на краю, и надо решить. Или жизнь одних, или жизнь других? Жалко их, но они свое отжили. А там все только впереди. И если есть шанс, им нужно воспользоваться. Во чтобы то не стало нужно. Иначе всё теряет смысл.