Руслан Черепанов – Там тоже люди… (страница 2)

– Да, – все так же спокойно, приветливо ответил Егор. – Просто так. Голова гудит. Не против?

Она снова посмотрела на него. Потом вздохнула понимающе. Ей ли не знать?

– От войны тут не отдохнёшь. Всё ею пропахло. И воздух, и стены, и мы… Даже животина и та все понимает.

– Верю, – Егор опустил взгляд, будто согласие было не в словах, а в самой позе. – У вас все так чисто. Дом держится. Сейчас редко такое увидишь.

Женщина чуть повела плечом. Оглядела свои владения и на мгновение замерла.

– Пока руки целы, чисто будет. Как сляжем с мужем, так всё и развалится. Дом за руками живёт.

– Не всякий бы остался, – сказал Егор. – Все уходят. Или под пули, или с узлами. Кто куда.

– А мы? – Она посмотрела мимо него, в сторону дороги. – Нам идти некуда. Здесь родились. А умирать… везде можно. Только если выбирать, то лучше среди своих стен. Где знаешь, что земля точно примет тебя.

На ступеньке она поставила ведро. Обернулась к Егору и посмотрела на него теплым взглядом. На него так уже несколько лет не смотрели.

– Хочешь молока дам? Утреннее. Машка сегодня как следует надоилась.

Егор чуть растерялся, но не стал отказываться. Хоть ради приличия стоило было, но как сказал дед, сытым врага бить легче.

– А вы не боитесь… нас угощать?

– Кто боится человека, тот уже и не живёт, – ответила она сразу, без раздумий. – Не ты первый пришёл, и не ты последний. Я смотрю, ты не зверь. Одних годков с моим младшим будешь. Так и ладно.

Она скрылась на секунду в сенях, потом вернулась с кружкой толстостенной, эмалированной, с отбитым краем. Налила, протянула.

– Пей. Не для тебя, для себя. Пусть хоть один скажет «спасибо», чтобы я не совсем осела в молчании.

Егор взял кружку двумя руками. Тёплая, чуть пахнущая деревом. Сделал глоток. Молоко было густое, сладковатое, почти как из детства. Он задержал дыхание, сглотнул.

– Спасибо, – тихо. Почти шёпотом.

Женщина смотрела на него долго, пристально. Потом чуть качнула головой, словно себе что-то подтвердила.

– Ты из тех, кто молча глядит, – сказала она. – Значит у тебя внутри всё слышно.

Она повернулась, как будто уходила, но остановилась на пороге и добавила.

– Смотри, солдат. Время сейчас такое, что возьмёшь, то не вернётся. А что не возьмёшь, то за тобой пойдёт. И не отпустит.

Егор поставил кружку обратно на край ступени. В его взгляде мелькнуло что-то вроде неловкости, но он ничего не сказал. Только снова сел на лавку, глядя на заснеженную тропинку, что вела куда-то за двор.

Егор вышел, не оборачиваясь. За спиной остались дом и старики, неподвижные, как и всё вокруг. Он спустился по тропке обратно к дороге, шёл медленно, будто нес на плечах не рюкзак, а их взгляды.

III

Егор вышел на улицу в шинели, застёгнутой небрежно. Его сапоги оставляют следы в рыхлом инистом снегу. Воздух чистый и хрупкий. На деревню опустилась зима, ровная, как тишина после команды «отбой».

Он пошел вдоль изгороди, кивая знакомому бойцу, который машет ему от сарая. Где-то вдалеке гремит гулкая очередь, но здесь, среди этих покосившихся домов, она звучит, как эхо чужой жизни.

Ромка сидел, сгорбившись над деревянным ящиком, и медленно растирал замёрзшие пальцы, словно пытался разбудить в них хоть каплю тепла. Изо рта валил пар.

– Проклятый холод… – пробормотал он, не поднимая головы. – Заснуть-то ещё можно. А вот просыпаться, как будто из-под земли выкапываешься. Тело мёртвое, мысли замороженные. Сколько нам так еще жить прикажут?

Он сделал глоток из жестяного котелка, крякнул и, помолчав, спросил, почти не глядя.

– Слушай, Егор… ты сам-то был в том госпитале?

Егор стоял спиной к нему, грея руки над жестянкой с углями. Ответил не сразу. Он там был. Память не стерла этих ужасных воспоминаний, но Егор все пытался выпутаться из сетей.

– Был. Недели четыре назад. А что? – Оборвав каждую фразу, ответил Егор.

Ромка нахмурился, прижал котелок к груди, будто хотел согреться им изнутри.

– Там мой двоюродный лежит. Миша. Без ног теперь. Писал мне недавно. Говорит, что воды почти нет, жрут сырой лук, потому что ни пайков, ни перевязки, ни самой жизни. Ходят полутени по коридорам. А он мне: «если бы мяска али кружку молока, брат… жить было бы легче». – Ромка помолчал, потом добавил с горькой усмешкой. – А у нас вон… гуляют козы. Прямо по двору. Как в другой жизни, как будто и нет войны этой.

Егор не обернулся, только чуть подвинулся ближе к углям. Сказал тихо.

– Я помню. Там в этом госпитале только и умирать. Каменные стены, как могильные. Там даже дыхание глохнет. И пахнет всё… как в подвале, где держали что-то живое, а потом забыли.

Ромка кивнул, глядя в сторону сарая, откуда только что донёсся глухой стук и протяжное фырканье.

– А у этих, у стариков… у них коза добрая. Молоко струёй говорят. Тёплое, густое, прямо как раньше. Я бы сам понёс им в госпиталь, если б мог. В термос налил бы, завернул в одеяло и шёл бы пешком до самого госпиталя, клянусь.

Егор молчал. Только взгляд его метнулся к сараю, за которым возился кто-то – может, сама Машка, может, просто ветер играл створкой.

– Не обиделся бы никто, – сказал Ромка, голосом всё более уверенным, но и надтреснутым. – Ну… старики, да. Жалко. Бабка там добрая. Но может, оно лучше будет. Для всех нас. Одни почему-то в госпитале помирают, а здесь теплее, чем должно быть. А ведь мир не по справедливости идёт. Так, может, мы хотя бы в нём что-то подправим?

Он снова посмотрел на сарай и замолчал. Егор долго не отвечал. Потом медленно сжал руку в кармане шинели, так сильно, что поскрипели костяшки. Его голос прозвучал низко, глухо.

– Да… выручит…

Больше он ничего не сказал. Ни себе, ни другим. Только стоял молча, глядя в землю. Будто надеялся, что там, под снегом, под грязью и старой соломой, спрятан какой-то ответ. Но ответа не было. Только холод, хруст веток под сапогом и собственное дыхание, что вырывалось тяжело, словно через стенку.

В голове снова крутилась та же картина. Госпиталь. Большая палата, тихая, как библиотека, только вместо книг – ряды кроватей, вместо шума страниц – шорох бинтов. Лежат молодые парни, почти мальчишки. Все одинаково бледные. Тонкие руки, пустые глаза. Один, с закутанным горлом, хрипит, еле слышно просит «пить…». А рядом санитарка, уставшая, глаза красные, не знает, что ответить ему. У них только вода из снега.

Та тишина из госпиталя всё ещё звенит у Егора в ушах. Там всё настоящее быстро уходит. Становится слабым, как тень. Он отводит взгляд, но не уходит, просто стоит. Стоит и дышит, словно каждая минута – это выбор, жить или не жить.

Он садится на лавку у сарая. Достаёт из кармана гильзу и бездумно крутит её в пальцах. Вроде бы пустяк. Но пальцы дрожат. Он сам не может понять, от холода или нет.

Выбор – страшная вещь. Без него невозможно ступить даже самый короткий шаг, но ступив стоит ждать ответ. Какой результат твоего решения? Можно ли ступить, зная наперед, что будет дальше? Одному богу известно, что будет там, за ленточкой. Он знает, сегодня ночью он пойдёт туда. Один. Без свидетелей. Ожидание бьет по вискам, но лишь решившись можно узреть истинное следствие движения.

IV

Ночь выдалась тёплой и дом удалось протопить как следует. Егор почувствовал это сразу, и тепло разлилось по его телу. Сейчас всё спокойно, будто мир затаился. Даже дрова не потрескивают, и единственный звук – это чьё-то редкое, неглубокое дыхание. Егор открывает глаза, но не двигается, остаётся лежать, глядя в потемневшие доски потолка. Внутри тишина, но не от покоя, а от напряжения, которое приходит перед тем, как что-то должно случиться. Он знает, почему проснулся. Знал ещё вечером, когда сидел в углу не в силах заснуть. Знал, поэтому тепло превращалось для него в жар.

Егор поворачивает голову и смотрит в сторону двери. Там его цель – сарай. Всё просто. Надо встать, надо дойти, надо сделать. Но тело как будто не хочет. Внутри что-то скручивается. Не страх, не стыд. Просто тяжесть. Такая, что трудно шевельнуться, и лишь мысль движется по организму, разгоняя кровь вместо сердца.

Егор садится медленно. Шинель поднимает, будто чужую. Надевает аккуратно, не торопясь, чтобы не скрипнула доска, не зашуршал пол. Тянется за ремнём. Застёгивает его туго. Потом сидит. Просто сидит, не вставая. Уткнулся лицом в ладони. Долго не двигается. Ждет. Разрешения? Он его себе дал. Тогда чего?

Может, не сегодня. Может, всё ещё обойдётся. Подождать бы… вдруг кто-то из своих дойдёт, привезут что-нибудь, поделятся. Может, кто из тыла сообразит, что в госпитале и вода на вес золота. Бывает же. Иногда бывает. Надежда ведь она, как лампочка в темноте, тусклая, но горит. Ещё один день потерпеть… всего один. А там, глядишь, и обойдётся. Я бы ждал. Ждал бы до последнего. Верить в наше время только и остается.

Но… там не подождут. Там лежат раненые, вон, как тени. Глаза у них выжженные, как у стариков, а телам по двадцать. Они молчат, не просят почти, потому что уже стыдно. Потому что знают, что нечего. Но один всё же шепнул мне еле-еле, губами «хоть бы чуть-чуть…». И глаза у него были такие, что теперь и во сне не уходят. А санитарка рядом только плечами пожала и добавила «сахар кончился. Воды нет. Сухари на троих. И всё. И точка». А если бы на его месте был я и молил так о таких простых вещах? Кружка молока может и не вылечила меня, но помогла поверить в чудо. Помните, как в детстве? Нет, я не ребенок, но вера осталась.