Руслан Агишев – Гном, убей немца! (страница 10)

Зал снова взорвался. Люди хлопали так, что стены и потолок тряслись от грохота.

— Товарищи, товарищи, прошу внимания! Перейдем к награждению наших героев! — первый секретарь встал рядом с шахтерами. — Бардин Сергей Иннокентьевич, Архипов Федор Петрович награждаются недавно учрежденным почетным знаком «Отличник социалистического соревнования Наркомугля» и премируются денежной премией в размере тысяча рублей каждый!

Сидевшие на первых рядах тянули шеи, чтобы лучше рассмотреть награды. Почетный знак «Отличник социалистического соревнования Наркомугля» был учрежден комиссаром угольной промышленности СССР В. Вахрушиным буквально два месяца назад, и никто эту награду еще в глаза не видел.

— Петр Иванович Матросов, Тарас Борисович Шмыро награждаются Почетными грамотами областного комитета партии и премируются денежной премией в размере тысяча рублей каждый!

Вновь люди хлопали и понимающе переглядывались. Матросов и Шмыро в отличие от своих более опытных товарищей отработали на шахте лишь около пяти — шести лет, оттого и получили только почетные грамоты и премии.

— А наш самый юный герой получает Почетную грамоту от областного комитета комсомола! — первый секретарь с чувством пожимает руку бледному подростку и передает ему красочную грамоту с ярким красным знаменем в углу. — А также…

После небольшой паузы в руках у Гаева оказалась бархатная коробка.

— От Областного управления Народного комиссариата угольной промышленности Александру Архипову вручаются именные часы!

Часы были тут же извлечены из коробки и показаны залу, что тут же вызвало яростные аплодисменты.

— И это еще не все. От Областного комитета партии Александру Архипову получает путевку во всесоюзный пионерский лагерь имени Владимира Ильича Ленина, а также денежную премию в размере ста рублей!

Если вы смогли дочитать до этого места, значит вы опытный читатель и уже сможете «попробовать» еще оду историю — про попаданца в имама Шамиля, в 19 век. Наш современник замириться с Николаем Вторым, станет губернатором начнет прогрессорствовать. И еще — ОН В ОДИНОЧКУ ВЫИГРАЕТ КРЫМСКУЮ ВОЙНУ. тысячи пленных англичан и французов пройдут по улицам Санкт-Петербурга…

чтиво колоритное, и совсем не толерантное

Глава 6

Это мой дом

п. Красный Яр

Церковь Рождества пресвятой Богородицы

Церковь Рождества Пресвятой Богородицы была единственной действующей церковью в округе, куда по большим праздникам собирались сотни верующих со всей области. Остальные церкви к этому времени уже давно либо стояли закрытыми с заколоченными дверьми и окнами, либо отданы под склад или кинотеатр. Ее бы тоже обязательно закрыли и отдали под хозяйственные нужды местного завода или шахтоуправления, если бы не отец Серафим.

Казалось бы, что мог сделать обычный священнослужитель против настоящей государственной машины, методично и целенаправленно преследующей Церковь? У государства в распоряжении целый арсенал средств принуждения и сотни тысяч силовиков всех мастей, а батюшка один одинешенек. Только рассуждать так мог лишь тот, кто близко не знал отца Серафима.

Священник был весьма примечательной фигурой, об которую в свое время «обломали зубы» очень серьезные в области люди — начальник областного управления внутренних дел полковник Романов и второй секретарь обкома по делам религии товарищ Киселев. Его даже несколько раз задерживали, давали несколько суток ареста, но после звонка из Москвы немедленно отпускали и приносили, правда, сквозь зубы извинения.

Дело было в том, что батюшка Серафим подвизался служить в местном храме лишь последние двадцать два года. До этого же носил имя Константина Ерофеева и был заслуженным революционером, награжденным аж тремя орденами Красного Знамени. К тому же всю Гражданскую войну прошел бок о бок с самим маршалом Буденным, который лично вручил ему именной наган и свою собственную шашку. Еще поговаривали, что Ерофеев в восемнадцатом году участвовал в первой обороне Царицына от казачьей армии генерала Краснова и был лично знаком, сами знаете с кем.

Словом, местные и областные власти скрепя зубами отстали от упрямого священника и дали согласие на проведение службы в церкви. Похоже, ждали, что со временем вопрос сам собой решиться: или батюшка Богу душу отдаст, или народ в церковь дорогу забудет.

Да только случилось все совсем наоборот. Прослышав про стойкость батюшки и притеснения от власти, к отцу Серафиму потянулись люди. Одни шли за надеждой, другие — за советом, третьи — за помощью. Его проповеди считали особенно душевными, а беседы с ним — исцеляющими. Прихожан не смущала даже его грубоватая манера и солдатский юмор.

Вот и сейчас под самый вечер к нему зашла одна пара за помощью или может за советом.

— … Благослови, батюшка Серафим, — перед ним склонилась для крестного знамени женщина в платке.

— Благословляю, Прасковья, — перекрестил ее священник, а после строго посмотрел на ее мужа, который стоял в сторонке, хмурной. — Федор? И ты здесь? Вот уж кого-кого, а тебя точно не ждал. Чего пришли? Уж точно не помолиться.

Федор в ответ скрипнул зубами, отвернулся и схватился за дверную ручку, но Прасковья его остановила.

— Феденька, мы же с тобой все решили…

Тот тяжело вздохнул и обреченно кивнул. Мол, хорошо, остаюсь.

— Батюшка Серафим, мы ведь о нашем старшеньком, о Санечке, пришли поговорить, — женщина с мольбой уставилась на священника. — Совсем другой стал после того случая. Сначала никого не узнавал, а потом совсем дикий стал. Разговаривает мало, все смотрит и слушает, а еще в шахту, как оглашенный рвется. Не знаем, что и думать. Уж не падучая ли или еще что хуже…

Она всхлипнула, схватившись за платочек. Снова тяжело вздохнул за ее плечом муж.

— Что это за мокрое дело, Прасковья? — строго проговорил отец Серафим, показывая на платок. — Ты в дом Господа нашего пришла, а не на посиделки со своими товарками. Тут молиться нужно. Давай прежде вместе помолимся, а потом и подумаем, что и как. А ты, Федор, коли все молитвы забыл, стой молчком.

Вдвоем с женщиной они прошли к большой иконе Богородицы и начали молиться. В полной тишине послышался глубокий мужской голос, в который вплетался нежный женский голос. Зазвучали слова молитвы, и Прасковье показалось, что печальный лик Богородицы чуть просветлел. А может быть, это так упал свет от свечи…

— Итак, — священник усадил их за стол и подвинул к каждому по чашке с давно уже остывшим настоем со зверобоем. — Говорите, что-то с отроком случилось неладное?

Муж с женой быстро переглянулись и, словно нехотя, кивнули.

— Слышал я про то. Люди в церкву ходят, мне рассказывают.

Отец Серафим сделал паузу, пригубив отвара. Поморщился, поставив чашку на место.

— Крепок, зараза, а отвыкнуть не могу. Как с Гражданской привык к настою со зверобоем, так и не могу отвыкнуть…

Женщина снова начала всхлипывать, с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться.

— Прасковья, я что сказал⁈ Вот же бабская натура, говоришь им, говоришь, а все без толку, — строго прикрикнул на нее священник, заставляя женщину испуганно вздрогнуть и вытянуться. Командирский голос — это не просто так. Не зря про него говорили, что в Гражданскую целым полком командовал. — Что пришли сюда — это хорошо. Про Господа нельзя забывать, а то человек совсем опоскудится. А вот то, что ваши головы всякие дурные мысли про сына лезут, это очень плохо. Скажу так…

Он обвел тяжелым взглядом семейную пару, те аж стали ниже ростом.

— Выбросьте все эти глупости из головы! Все эти мысли от лукавого! Ясно? Ничего с вашим сыном плохого не случилось. Сильно ударился головой, с кем не бывает. Время пройдет, и все придет в норму. Господь милостив. А теперь идти с Богом.

Прасковья с облегчением выдохнула. Непонятно чего она там себе напридумывала, но после слов священника ей явно стало легче. Явно повеселел и Федор, хотя старался этого не показывать. Тоже переживал.

— Спрячь это! — недовольно буркнул отец Серафим, отмахиваясь от свернутых в комочек купюр в руке женщины. — Идите уже, идите!

Дверь за ними закрылась, и он вернулся к иконе Богородицы. Медленно перекрестился, и застыл в раздумьях. Прасковью с мужем-то он успокоил, но у него у самого на душе было неспокойно.

— Видел я этого мальца, говорил с ним…Странный он какой-то… Хм, смотришь ему в глаза, а там, как стена.

Конечно же, ничего из этого родителям мальчонки не нужно было знать. Прежде он сам должен был со всем этим разобраться, решил отец Серафим.

— Еще с ним поговорю.

Федькиного сынка отец Серафим и раньше видел. Первый раз, когда Прасковья в тайне от мужа его крестила. Громогласный был малец, орал так, что стены церкви тряслись. Вторая раз его видел на Пасху, когда он с остальными сорванцами за яйцами прибегал. Ничего тогда странного, необычного в нем не было — пацан, как пацан.

Сейчас же он его не узнавал. Санька оказался совсем не похож на других детей, что частенько забегали к священнику в храм. Те были детьми — бесхитростными, простыми, как пять копеек. Посмотришь им в глаза, и сразу же все становится ясно. Санька же выглядел совсем другим — закрытым, недоверчивым и… чужим, словно потерявшийся волчонок.

— Ничего, ничего, даст Господь, все сладится…

Отец Серафим еще раз перекрестился и начал негромко читать молитву, как это делал уже много-много раз в последние годы. Едва прозвучали первые слова, как в его душе «разлилось» привычное спокойствие. Беспокоившие его мысли стали исчезать, оставляя после себя пустоту.