Руслан Агишев – Дроу в 1941 г. Я выпотрошу ваши тела во имя Темной госпожи (страница 69)

— Только бы живой пришел… Хоть без руки, хоть без ноги, главное, чтобы живой вернулся, — время от времени начинала она горячо шептать, не обращая внимания н капающие слезы. — Равиль, сыночек.

Чего скрывать, все знал, что почти каждый вечер Дания так проводит. До самой поздней ночи в ее окне теплился еле заметный огонек керосинки. А ничего не скажешь, война. Многие в селе так жили. Почитай, у каждой второго кто-то на фронт ушел. Вот они и плачут по ночам в подушки, никак выплакаться не могут.

— Кровиночка моя…

Обхватив голову ладонями, вспоминала его глаза, горбинку на носу, вороного цвета волосы. Ведь, всю жизнь была рядом с ним. Считай, ни на день не расставались. Он же, как хвостик за ней ходил. Всего и всех вокруг боялся.

— Равиль…

Вдруг за окном просветлело. Темноту прорезали яркие лучи света. Раздалось тарахтение двигателя.

— Чего это Кудякову на ночь глядя нужно? — встревожилась Дания, сразу же узнав силуэт председательской машины. А узнать было немудрено: в селе только у председателя и была машина. Эмку в селе увидишь, значит, председатель едет. — Может хочет, чтобы снова на ферму вышла? Завтра бы и сказал…

Повязав платок и накинув на плечи фуфайку, женщина вышла на крыльцо. Старый пес почему-то громко скулил, с силой лапами ворота скреб. К ночи всегда в лежку валялся, а здесь прямо издергался весь.

— Черныш, хватит! Ну-ка отойди от ворот!

Сдвинула засов, и осторожно приоткрыла калитку.

— Товарищ Кудяков, вы?

— Я, Дания, я, — раздался из темноты знакомый голос. Значит, точно председатель колхоза, его голос сложно с чужим перепутать. — Привез тебе дорогого гостя, принимай.

У женщины живо забилось сердце. Слишком уж странно звучали вечером эти слова.

— Что? — еле слышно пробормотала она.

Из темноты возникла полная фигура председателя с фонариком в руке. Похоже, он кому-то дорогу подсвечивал.

— Прошу, прошу. Здесь только осторожнее, тут ямка, — заискивающим тоном приговаривал Кудяков, направляя сноп света на тропинку. — Мы, товарищ Биктяков, все заровняем. Завтра лично проконтролирую. Все заровняем, а лучше щебенкой засыпим, чтобы и в дождь пройти можно было, не замочив ноги.

Женщина с силой вцепилась в калитку, боясь поверить своему сердцу. Неужели сын вернулся?

— И дом вам подправить нужно, товарищ Биктяков. Крышу обновим, окна, чтобы глаз радовался, чтобы полный порядок был… Вот здесь осторожнее, грязно.

— Вижу…

И едва она услышала родной голос, как, не помня себя, рванула вперед.

— Равиль, сыночек!

— Мама!

— Равиль!

Крепко-крепко обняла его, зарыдала, заливая слезами гимнастёрку и бормоча что-то малоразличимое.

— Сыночек… Миленький… Вырос… Совсем большой… Как же я скучала, как же я боялась…

Так, обнявшись, они и вошли в дом. Дания даже там старалась коснуться его, словно боялась, что он сейчас снова исчезнет и пропадет. Держала за рукав, не отпускала.

Когда же он снял шинель, то сначала ахнула, а потом снова залилась слезами. Вся грудь парня была усыпана орденами и медалями. Ведь, все это не просто красиво сверкало и позвякивало, а прежде всего напоминало о смертельной опасности.

— Сыночек, совсем не бережешь себя, — женщина вцепилась в его рукав, крепко прижимая к своей груди. — Все вперед лезешь… Сыночек, побереги себя. Слышишь, побереги. Я же не смогу жить, если тебя не станет…

Он же нежно гладил ее по волосам и успокаивал:

— Хватит, не плачь. Теперь все будет хорошо. Осталось еще немного, еще чуть-чуть потерпеть, и все будет хорошо, все будет очень хорошо. Я тебе обещаю.

Не переставая всхлипывать, она подняла голову и с надеждой посмотрела на него.

— Потерпи совсем немного и все изменится, — продолжал парень без тени сомнения в голосе. — Все будет по-другому.

— Да, да, — грустно улыбалась она. — Все будет хорошо. Вот эта проклятая война закончится, и все обязательно будет хорошо. Скорее бы уж, сыночек. Скорее бы этого упыря в могилу загнали.

— Ты даже не представляешь, как скоро это случится…

Данию снова уткнулась лицом в грудь сына, сотрясаясь. И не видела, какое странное лицо стало у ее сына. На мгновение исказилось, став чужим, страшным, нечеловеческим. Черты лица заострились, стали резкими, угловатыми. В глазах «зажегся» нехороший огонек. От него дохнуло Жаждой, нехорошей, тяжелой, кровавой Жаждой.

Мордовская АССР

Закрытый административно-территориальный округ

С. Сургодь

Убедившись, что мать, наконец, заснула, Риивал вышел из дома. Осторожно прикрыл за собой дверь и замер на крыльце.

— Странно все это… Дроу не пристало это чувствовать.

Уже не в первый раз его накрывало эти странные ощущения. На него почему-то все сильнее и сильнее накатывали чувства, которые его соплеменники когда-то с презрением называло человеческими, слабыми. Жалость, сострадание, сопереживание и др. постепенно становились ему более понятными и близкими.

— Не пристало, но чувствую… Хм, странное чувство… Наверное поэтому хумансы именно такие, какие есть… Слабые, да, да, именно слабые.

Произнес это слово несколько раз. Медленно, с расстановкой, словно пробовал на вкус новую ягоду, и еще не знал, понравится она ему или нет.

— Хм… Слабые, но все же сильные…

Звучало еще более странно, но так оно и было. Ведь, Риивал видел, как себя вели люди в окопах. Многие из них с такой яростью и решимостью бросались на врагов, что сделало бы честь и дроу. Оказавшись в западне и без единого шанса на спасение, они с радостью умирали, забирая с собой врагов. Жертвовали собой, чтобы спасти товарища. Все верно: хумансы слабы, но в то же время и сильны.

— Хорошие будут подданные. Темная госпожа будет довольна, — довольно улыбнулся дроу, выбираясь со двора к саду. Именно там был его первый в этом мире алтарь — материнский алтарь. — Война их еще больше закалит, вычистив слабых, а Благословенная Ллос покажет путь, которым следует идти.

Тропа терялась в темноте, но дроу все хорошо видел. Осталось пройти между двух берез, за которыми и располагалось скрытое от нескромных глаз место.

— Вот и материнский алтарь…

Он опустился на колени перед первым алтарем Ллос в этом мире. Совсем простой, незатейливый: пять самых обычных серых камней, сложенных в неровный круг, и прикопанная рядом деревянная рогулька, знак Темной госпожи.

— Все закончится там, где и началось, — тихо прошептал Риивал, доставая из котомки заранее приготовленного зайца. Выбор жертвы тоже был не случаен. Последняя жертва должна быть той же самой, что и первая. — Темная госпожа…

Ритуал, как и предыдущие, не был продолжительным. Окропление алтаря кровью животного, чтение священного текста заняло чуть более часа, по истечению которого не произошло чего-то грандиозного или величественного — не взревели фанфары, не загрохотал гром и небо не прорезали молнии. По-настоящему великое требует тишины.

— Я буду ждать, моя госпожа.

С коротким поклоном дроу легко вскочил на ноги. Ритуал завершен, и путь назад для Темной госпожи открыт. Осталось лишь дождаться ее воплощения, чтобы для этого мира началась новая эра.

— А теперь пора сдержать свое слово. Голова врага за землю

Риивал поднял голову к небу, которое где-то с самого края начало постепенно светлеть. С жадностью вдохнул ночной воздух, чувствуя нарастающее возбуждение. Верный признак вновь просыпающейся Жажды.

Глава 38

Большая Охота

Как бы ни плохо для Союза завершался октябрь, ноябрь ожидался еще тяжелее. Передовые части немецких штурмовых рот и батальонов вышли на ближние подступы к Москве. В соответствие с планом операции «Тайфун» полным ходом разворачивалось наступление главных сил группы армий «Центр». На центральном направлении одновременно наступало три немецкие армии и три танковые группы, насчитывавшие в своем составе почти два миллиона солдат и офицеров. В воздухе эту армаду прикрывал второй воздушный флот под командование фельдмаршала Кессельринга, располагавший более чем тысячью трехсот самолетов разных модификаций.

Действуя в своей излюбленной манере — ввод на узких участках фронта мощных моторизованных групп, немцы продвигались молниеносно. С промежутком в несколько дней ими были захвачены Орел, Спас-Демьянск, Юхнов, Вязьма. В двух котлах — Брянском и Вяземском — оказались шестидесять три стрелковых дивизий, двенадцать танковых бригад и пятьдесят артиллерийских полков Резерва главного командования. Перед советским командованием в полный рост замаячила катастрофа.

Однако скупые цифры людских потерь, названий оставленных городов и поселков мало говорили о том, что творилось внутри советских бойцов, тружеников тыла, мужчин и женщины, детей и взрослых. Там же все кипело чистой, незамутненной яростью, подчас и ненавистью, согревавшей их во время работы за станками в прокаленных ноябрьскими морозами цехах, помогавшей стоять на смерть в окопах на пути немецких танков, заставлявшей делиться последним куском блокадного хлеба с умирающим от голода ребенком.

Многомиллионный советский народ все больше и больше напоминал титанических размеров пружину, которая медленно, но неуклонно сжималась под невероятной силы нажимом врага. Но, сжимаясь, она одновременно копила энергию, чтобы в один момент развернуться и смести врага с родной земли.

Страшная война рождала новых героев и новые мифы. На место героев Гражданской войны — Чапаева, Щорса, Котовского и Лазо и др. — пришли герои Великой Отечественной воны — Космодемьянская, Здоровцев, Кисляков, Борисов и др. Но были и те, про кого не писали в газетах и не рассказывали с высоких трибун. Их именами не называли улицы в городах, минные тральщики и эсминцы, пионерские дружины. Наоборот, на фронте и в тылу о них говорил шепотом, с придыханием, то и дело оглядываясь по сторонам, словно опасались чего-то. Звучали вещи, в которые было сложно поверить, но них верили, и просили еще и еще. Рассказывали об отчаянных летчиках, что ввязывались в схватку сразу с тремя — четырьмя немецкими ассами и выходили из нее победителями. Шептались про танкистов, что в одиночку сражались против танковых рот, а то и батальонов.