РуНикс – Во главе синдиката (страница 13)

И хотя всему было своё место, ничто, абсолютно ничто, не продавалось так хорошо, как власть в мире. Люди по своей сути — извращённые звери, скрывающие истинную природу за цивилизацией. Дайте им шанс выплеснуть свои извращения и почувствовать себя могущественными, хотя бы на мгновение, — и они сделают всё, чтобы испытать этот кайф снова и снова. Некоторые даже получали удовольствие от того, что притворялись честными, порядочными людьми, тайно раскрывая своё внутреннее «я», — ещё одно извращённое проявление власти.

У него был целый арсенал доказательств против самых могущественных королей и влиятельных правителей мира. При желании он мог выпустить даже крупицу таких доказательств и разрушить целые системы. И в этом для него заключался настоящий кайф — власть, но другого рода. Ему действительно было всё равно на системы и грехи, его двигало желание оставаться богом среди людей, оставаться противником, которому никто не посмеет перечить.

За свою жизнь он совершил немного ошибок, за исключением одной — трещины, которая со временем разверзлась и превратилась в такое глубокое ущелье, что в него провалилось всё.

Его единственная небольшая оплошность обернулась для него неприятными последствиями. Но это был и настоящий кайф, вызов после очень долгого перерыва, проверка на прочность, чтобы доказать свою состоятельность и одержать победу над достойным противником.

В их мире царил принцип выживания сильнейших, и он был и останется сильнейшим из всех.

Глава 8

Лайла, Глэйдстоун

Лайла лежала в постели, сытая, с болью в теле и всё ещё ужасно желавшая его.

Она тяжело дышала, сердце бешено колотилось; от этого ритма её клонило в вялость и апатию, но тело всё ещё жаждало, хотя они провели последний час так энергично, что было чудом, что кровать не сломалась — как и её вагина.

Повернув голову на подушке, она посмотрела на Дейна, наблюдая, как его мускулистая грудь быстро поднимается и опускается, пока он переводит дыхание, закрыв глаза и уставившись в потолок. Они провели весь день в номере: заказывали еду, ужинали, принимали душ и просто занимались любовью на каждой плоской поверхности, которую могли найти. Их близость всегда была взрывной, но теперь в ней чувствовалось отчаяние, желание наблюдать друг за другом и запечатлевать всё в памяти, проводить каждую секунду вместе прижавшись друг к другу, чтобы их плоть помнила, их кости вспоминали, их кровь переносила эти мгновения через их тела в отсутствие друг друга. Они начали с балкона, вошли внутрь, к дивану, затем в душ, ванну, к столешнице и, наконец, к кровати. Если бы она не была с ним так долго, она бы поразилась его выносливости. Честно говоря, она поражалась своей собственной. Впечатляло, что она каким-то образом пережила этот чёртов марафон, хотя её способность пошевелить хоть одним мускулом в обозримом будущем была сомнительной.

Но осознание того, что завтра ей предстоит уехать, что перед ней откроется новый мир и новые люди, о которых она ничего не знала и которые ничего не знали о ней, и которые, тем не менее, были частью её прошлого, заставляло её хотеть утонуть в удовольствии момента и отсрочить неизбежное как можно дольше. И она знала, что он это понимает, зная её так хорошо, как он. Она просто попросила — и он выполнил её просьбу.

Она протянула руку, проводя пальцами по его тёмным, растрёпанным после многочасовых тренировок волосам; её бледная кожа контрастировала с его тёмной, что тоже отражало их внутренний мир. Но, лениво перебирая его волосы, она размышляла о том, что её ждёт. Она встретит свою семью, о которой раньше не знала, и увидит своего сына, увидит, каким он вырос. Это было ужасно, но она не могла отрицать: она была рада, что ей не пришлось делать этот выбор. Если бы всё зависело от неё, она не знала, была бы готова к встрече с ними в течение многих лет. Возможно, увидеть их издалека, чтобы утолить собственное любопытство, но её самооценка всё ещё не позволяла ей поверить, что она сможет внести какой-либо позитивный вклад в их жизнь. На самом деле, её самым большим страхом было разрушить её. Она не хотела этого — не ради брата, который так долго искал её, и не ради сына, которого она пожертвовала с такой любовью.

— Перестань слишком много думать.

Эти слова, тихие, но точные, наполнили комнату.

Её рука на мгновение замерла, прежде чем она продолжила гладить его, удивляясь тому, как хорошо он понимал ход её мыслей. Но ведь это было его обычное дело. Он изучал, постигал и использовал эти модели поведения против других. Но не против неё — она это знала. По какой-то безумной причине, которую она до сих пор не понимала, она была единственным исключением из всех его проявлений, невосприимчивым к его лжи и манипуляциям, к его притворству и обману, к его попыткам завладеть властью и его коррупции. Единственная под его защитой и заботой, та, кому он показывал свою истинную сущность без всяких ограничений. Ей нравилось это в нём — то, что он был с ней настоящим.

А кто бы мог подумать, что человек, которого боялся весь преступный мир, человек с таким количеством крови на обожжённых руках, о которых она даже не догадывалась, человек, обитавший в тени, оценит ласки, которые ему предложит после полового акта миниатюрная женщина, которой нечего предложить? Это была настоящая загадка.

— Почему я? — произнесла она вопрос, который мучил её шесть лет. Почему именно она? Почему он выбрал именно её из всех девушек, оказавшихся в точно таком же положении? Теперь она знала, что дело было не в её брате или его власти, а в том, что Дейн сделал свой выбор задолго до того, как выяснил её прошлое и личность при рождении. Он приходил к ней, защищая её, задолго до того, как узнал, что она связана с влиятельным кругом.

Он повернул голову, его разноцветные, гипнотические глаза устремились на неё, настороженные, несмотря на явное истощение, и он в полной мере сосредоточил на ней внимание, от которого у неё каждый раз перехватывало дыхание.

— Ты и так знаешь, Фламма, — проговорил он тихим, прямым тоном. Он не считал себя поэтом, но слова, которые он ей сказал, расцвели в её сердце, словно поэзия в стране страданий.

— Потому что я тебе доверяла? — взмолилась она, зная, что он зависим от её доверия, о чём он ей часто говорил.

Он вздохнул, повернулся к ней лицом и притянул её тело ближе, прижав колено между её ног, где у неё и так всё болело, так что она знала: завтра ей придётся идти с трудом. Но ей это нравилось. Она хотела почувствовать его внутри себя, уйти, вспоминая прикосновение его кожи, поцелуй его металлических украшений глубоко внутри себя. Она хотела насладиться этим; её сердце боялось, не зная, когда она снова будет с ним вот так.

Он играл с прядью её волос, не отрывая взгляда от её лица.

— Откуда это берётся?

Она пожала плечами. Она не знала. Она просто хотела остаться там, в тот момент, запертой с ним, подальше от мира, спрятавшись в номере высоко над землёй, где ничто и никто не мог их коснуться. Потому что завтра всё изменится, и она не знала, каковы будут последствия. Она не хотела верить, что это повлияет на их отношения; она не думала, что это повлияет, но та часть её, которая нашла в нём дом, боялась потерять это. Она не хотела снова потеряться, затеряться в мире, полном людей, но в одиночестве. Она чувствовала, что её видят, что её понимают, и она не хотела этого терять.

И она знала, что так и будет, пусть даже временно. Он не мог поехать с ней.

Она сглотнула.

— Мне страшно.

Слова вырвались шёпотом, мягким признанием между их лицами, надёжной тайной, которую она доверила ему в темноте. Пока она была с ним, её уязвимость была допустима. Тьма не могла причинить ей вреда, как и свет. Он владел и тем, и другим, с разными лицами и разными именами, но одним и тем же человеком, и этот человек был её. По какой-то причине он был её.

Но и он не был нормальным. В то время как любой другой, возможно, смягчился бы, услышав её признание, в его глазах появился блеск, словно охота на то, что её пугало, была его любимым занятием. Возможно, отчасти ему нравилось, когда она боялась, лишь бы она была рядом с ним.

— Чего ты боишься? — спросил он, поглаживая её щеку.

Лайла глубже погрузилась в подушку, опустила взгляд и уставилась на его шею. У него была очень привлекательная шея, мускулистая, но не массивная, с венами, поднимающимися по боку, и кадыком, который оставался неподвижным, несмотря ни на что. Она не помнила, чтобы он нервно сглотнул, когда она смотрела на него.

— Всё, — призналась она.

— Глаза, Фламма, — потребовал он. Она подняла взгляд и встретилась с ним глазами.

— Расскажи, чего ты боишься.

У неё перехватило дыхание.

— Я не знаю. Неизвестность. Перемены. Я не знаю, что произойдёт. Я хочу вернуться туда, где я смогу видеть горы и море, где я смогу готовить. Туда, где меня видит доктор Мэнсон, где Бесси помогает мне выбирать книги для чтения, а Рой учит меня садоводству. Туда, к тебе. К твоим роскошным вертолётам, к прекрасной теплице и к строгой охране, где я чувствую себя в безопасности. Я хочу домой, но часть меня понимает, что я должна довести это до конца. И всё это меня пугает.

— Фламма, — тихо произнёс Дейн, его разноцветные глаза пристально смотрели в её глаза, и это ласковое обращение всегда смягчало её изнутри. — Это всегда будет твоим. Я всегда буду твоим. Что бы ни случилось, ты можешь вернуться домой, когда захочешь. Всё это твоё. Ты это знаешь.