Рудольф Распе – Приключения Барона Мюнхгаузена (страница 30)
Ваше княжеское сиятельство едва ли сможет поверить, что за опасность нам пришлось пережить; о ней я хочу рассказать лишь две вещи. Однажды мы залегли перед величественной крепостью, название которой я забыл. Тут в нас было сделано семь тысяч и несколько сот выстрелов полевыми орудиями и другими большими орудиями, но ни один не попал в нас».
(5 акт, 2 сцена). Мы знаем, что ваша княжеская милость любит стрелять гусей, журавлей и другую пернатую дичь, поэтому мы хотели бы пожелать, чтобы у нас был еще наш охотник, а ваша княжеская милость могла бы посмотреть на него. Он однажды зарядом на один выстрел подстрелил двенадцать журавлей, некоторых в крылья, других в ноги, быстро подбежал к ним, чтобы они снова не улетели, поднял их и засунул за пояс. Но тут они снова пришли в себя и, так как не было большого ветра, поднялись, унося стрелка, так что мы не могли узнать, куда он делся[255].
Однажды мы пошли гулять и отстрелили одной белке голову, однако белка все равно убежала. На другой день к нам пришел крестьянин, который рассказал, что он видел, как бегает белка, у которой нет головы. Мы тотчас подумали, что это наша белка, поэтому пошли и выстрелили в нее еще раз, так что она упала вниз в воду. У нас была охотничья собака, и, когда она попыталась вытащить ее наружу, белка укусила собаку за нос. Наконец, однако, она достала белку.
Мы были знакомы с одним человеком, который ел много корней гранатов, и наконец у него выросло гранатовое дерево из желудка, глаз и ушей, а также из дыр в ушах, покрытое хорошими гранатами. Мы их видели и сами ели[256].
(5 акт, 3 сцена). Перед этим мы слушали человека, который так сильно вопил, что вверху в церкви от этого дрожал свод, и, если бы его не попросили прекратить, свод бы упал и убил всех. Однажды мы были в пути, и когда снова приблизились к дому, то услышали очень милое пение, и не было сомнения, что поет девушка. Когда же мы оглянулись, то увидели аиста, поющего на крыше «Мое сердце тоскует по зеленому цвету».
(Иоганн Банзер: «А я слышал однажды, что один перепел очень мило пел на странную мелодию: „Кто знает, правда ль то, что люди говорят?“»).
(6 акт, 3 сцена). У нас был однажды конь. Это была неаполитанская лошадь, мы ее так выдрессировали, что она делала все, что бы мы ни приказывали, и для этого не нужны были ни кнут, ни шпоры. Она делала стойку перед курочками и зайцами, как собака. И вот однажды мы скакали ночью через кустарник, в котором протекал маленький ручеек. Конь замер, навострил уши. Тогда мы заметили, что это что-то означает, достали наш камень (который мы купили в Венеции и который прежде был деревом, но из-за того, что он долго пролежал в воде, превратился в камень, и его достоинство заключалось в том, что он давал ночью такой яркий свет, при котором можно было писать и читать), увидели в кустах трех зайцев рядышком и триста уток в ручье, убили из них семь и оставили их, так как мы не могли понять, не призраки ли это.
У нас был однажды испанский конь, который, как только он оказывался перед королем или королевой или кем-нибудь еще, принадлежащим к знатному роду, падал на колени и раскланивался перед ними, падая с одного колена на другое, а затем танцевал, не прекращая, свыше трех часов на площадке, шириной со стол, так что даже король Испанский послал к нам и приказал передать, что конь ему очень понравился, и мы должны его уступить. Когда мы отходили, на нашем пути оказалось озеро, которое замерзло. На льду его конь резвился больше двух часов, а затем помчался curito[257], и ни разу даже не поскользнулся, и ко всему тому ни разу не упал на лед. Как только король узнал об этом, он захотел дать нам за него двух прекрасных жеребцов и 6000 двойных дукатов, но мы отклонили это, из-за чего он очень рассердился. Кроме нас на этом коне никто не мог скакать, и если бы ему всегда, прежде чем мы садились за стол, не надевали мешок с кормом на морду, он бы совсем опечалился и подумал, что мы на него обижаемся. In summa[258] невозможно рассказать обо всех достоинствах этого коня, который выскакивал из воды, как охотничья собака.
Однажды на этом самом коне хотел поскакать наш слуга и немного пришпорил его, а так как он никого, кроме нас, не признавал, то он выбросил слугу из седла и сапог так, что сапоги и шпоры остались в стременах, а слуга сломал три ребра.
У нас был кузнец, который был так искусен, что мог подковать на всем скаку лошадей целого полка, ничем не. помешав их бегу.
У нас был конь, с которым мы попали в глубокое болото, и конь потерял все четыре подковы. Продвигаясь вперед, мы заметили это, снова вернулись к тому месту; конь был направлен так удачно, что в прыжке он попал на все четыре подковы, гвозди снова втянулись, и подковы встали на место. В тот же день мы проскакали еще восемь больших миль, а вечером у коня были на месте все гвозди[259].
Франц Бернер, рыцарь и благосклонный саксонец, рассказывает чудесные охотничьи истории, в которых много смешного для тех, кто их записывает. Однажды среди графов и дворян он серьезно рассказывал и даже очень уверял всех, что у него был как-то жеребец, такой быстрый, что он с ним проскочил через окно вниз в поилку для скота. Не удовлетворившись этим, жеребец снова прыгнул вверх от колодца и без особых трудов вместе с ним заскочил довольно высоко, чему надо верить так же, как Овидию в metamorphosi[261].
1. Не могу не рассказать об утках, которых рейнский граф Якоб, каноник в Страсбурге, в молодые годы настрелял из лука в Голландии и засунул их шеями за пояс, так что был полностью обвешан ими. Таким образом он отправился к постоялому двору, но заблудился на плотинах, полных воды рвах и каналах, так что не знал, где выход. Не растерявшись, он перепрыгнул через все рвы, кроме одного, который оказался слишком широким. Тогда он взялся за половину пики и с ее помощью попытался перепрыгнуть через ров. Когда же он полез по пике, стоявшей вертикально в канале, то понял, что пика слишком коротка для прыжка; поэтому он поднялся в воздухе и перепрыгнул через себя. Он вытянул пику из тины и на добрых три локтя выше отправил пику дальше. После того как он отправился туда, ему с трудом удалось добраться до суши, однако вместе со всеми своими птицами он удачно перебрался на другую сторону.
2. Однажды он сказал, что во время крестьянской войны стояла такая жара, что как-то днем он снял свою кирасу, которая была такой горячей, что он сразу высыпал на нее сало и яйца и поджарил их в ней. <...>
Я знал одного человека, который рассказывал, что однажды он видел, как зимой палач так быстро отрубил голову одному бедному человеку, что она осталась на обрубке и примерзла. После этого он привел его домой и посадил за стол. Но как только бедняга согрелся и пожелал высморкаться, он бросил голову к дверям комнаты и тотчас умер. <...>
ПРИЛОЖЕНИЯ
«ПРИКЛЮЧЕНИЯ БАРОНА МЮНХГАУЗЕНА»
В немецкой литературе XVIII в. вряд ли найдется произведение, настолько широко известное читателю и обойденное вниманием исследователей, как «Удивительные приключения барона Мюнхгаузена». И дело, видимо, не в том, что многие годы оно рассматривалось прежде всего как развлекательное.
Книга впервые возникла на британских островах, хотя и основывалась на историях, бытовавших у немецкого народа. Перевод на немецкий язык не сразу привлек внимание исследователей, тем более, что в предисловии английский издатель прямо требовал смотреть на произведение как на «карателя лжи». Как мы увидим в дальнейшем, такое отношение к книге пережило десятилетия и дошло до второй половины XX в. Однако постепенно исследователи и издатели начали отмечать более глубокий смысл произведения.
В 1781 г. на страницах журнала «Путеводитель для веселых людей» (Vademecum fur lustige Leute), издававшегося в Берлине, появились истории барона Мюнхгаузена. В восьмом номере «Путеводителя» были напечатаны 16 рассказов барона, за ними последовали еще два (в девятом номере, 1783)[263]. Они содержали эпизоды (исключая рассказ о певице Габриэли), известные по последующим изданиям книги. До настоящего времени не установлена их авторская принадлежность. В предисловии к рассказам барона в «Путеводителе» указывается на то, что они могут принадлежать самому барону, но, возможно, ему только приписываются. Фамилия рассказчика при этом скрыта аббревиатурой: М-г-з-н.
Факт существования барона Мюнхгаузена документально зафиксирован. Его история известна довольно точно. Он принадлежал к древнему роду[264], основатель которого, Гейно, сопровождал Фридриха Барбароссу в одном из крестовых походов в Палестину. Затем род почти полностью вымер, за исключением одного представителя, который был монахом. По специальному указу этот человек был отпущен из монастыря, и с него началась новая линия, получившая фамилию «Мюнхгаузены»[265]. Одним из потомков Гейно и был Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен, «король лжецов» (1720—1797). Он много лет провел в России, куда попал в юности, будучи пажом при герцоге Брауншвейгском. В России барон остался на военной службе и к 1750 г. стал ротмистром. Такому успеху способствовала личная храбрость барона и, по-видимому, то обстоятельство, что он состоял при одном из главнокомандующих русскими войсками. В 1744 г. в Риге Мюнхгаузен командовал почетным караулом, встречавшим княгиню Иоанну Елизавету Анхальт-Цербскую и ее дочь Софью Августу Фридерику, будущую российскую императрицу Екатерину II. Кроме того, исторический барон принимал участие в русско-турецкой войне[266]. Таким образом, барон Мюнхгаузен хорошо знал жизнь Российской империи, побывал в различных слоях общества и многое повидал. Вернувшись домой, он рассказывал в кругу своих друзей об удивительных похождениях в стране «белых медведей»[267]. Однажды, как полагают некоторые авторы, случилось так, что среди гостей, собравшихся у барона, появился Р. Э. Распе, молодой литератор и ученый[268]. Но это, к сожалению, не подтверждено, хотя такое допущение вполне возможно, равно как и то, что барон Мюнхгаузен был знаком и с Бюргером[269].