Рудольф Кальчик – Тревожная Шумава (страница 22)

Мгла сползла с Черной горы вниз, к Хамрам, потекла широким потоком к болоту. Там, во мраке, охраняли его участок всего восемь человек. Кот выходил из себя, думая об этом. Что могли сделать несколько человек на таком огромном пространстве? Задержать только неопытного глупца, но не матерого проводника или агента. Кот отвернулся от окна, нервно заходил по канцелярии. Со стороны харчевни донеслась до него в душных сумерках мелодия какой-то веселой песенки. Но она, как ни странно, звучала совсем тоскливо. Поднялся ветер, зазвенело оконное стекло. Кот быстро закрыл окно. Недавно во время бури у них выбило несколько стекол. Он направился к казарме. Наверное, там окна остались открытыми и их некому закрыть.

Открыв дверь, Кот остановился удивленный. У окна стоял Марженка. В гражданском костюме, на ногах тапочки.

— Почему ты не на танцах? — спросил командир почти строго.

Сильный дождь забарабанил в стекло. Марженка молчал.

— Что с тобой?

Младший сержант пожал плечами.

Командир подошел к нему. Он все понял. Закурил.

Сверкнуло где-то вдали.

Множество самых различных ощущений овладело Котом. Он думал о себе, о своем разводе с женой сразу же после войны. Все произошло неожиданно. Потом он уехал в полк частей госбезопасности в Карловых Барах. Ему было нелегко. У него был там ребенок — девочка.

Дождь хлестал по стеклам. Кот знал, что творится в душе этого восемнадцатилетнего парня, который не дрогнул в перестрелке, но трепетал, как осиновый лист, на хамрском болоте, когда речь зашла о его первой большой любви…

Он относился к этому парню так именно потому, что сам был одиноким. Остальные пограничники, хотя и без злого умысла, называли Марженку «любимчиком хозяина». Неизвестно, кто заметил, что Кот относится к младшему сержанту не так, как к другим. Начальник был скрытным человеком. Жизнь научила его скрывать свои чувства. Однако подчиненные читали мысли на лице Кота, хотя ни один мускул его не выдавал.

Серые глаза начальника на мгновение утратили свой острый блеск. Марженка судорожно глотнул и быстро повернулся к командиру.

— Мне необходимо побывать дома, — сказал он устало.

— Почему?

— Я уже три недели не получал оттуда ни строчки.

— Три недели? — непонимающе переспросил командир.

Слышал он, однако, хорошо. В нем лишь неожиданно прорвалась наружу собственная боль: а когда он получил последнее письмо? Дождь хлестал в окна. Приближалась буря. Беспокойство Кота нарастало. Задумчиво смотрел он на стекло, на косые струйки дождя. Отпустить парня? Или ограничиться письмом? На душе было скверно. Похоже, что все напрасно, ведь любовь не удержишь письмами. Так было с Громадкой. Но Марженка смотрел на Кота умоляющими глазами, в которых выражалась просьба помочь, а Марженка знал, он был твердо уверен, что сохранит свою любовь, если побывает там, на Мораве, у нее.

Из харчевни сквозь шум дождя доносилась музыка.

— Знаешь, Марженка, — сказал командир, — пойдем прогуляемся. Там ты все мне расскажешь, хорошо? Что-нибудь сообразим. Ну что, пойдем?

Младший сержант выглянул наружу, где дождь переходил в ливень, потом вопросительно посмотрел на своего начальника. Заметил, что Кот странно обеспокоен.

— Из головы не выходит проклятое болото, — отозвался Кот и пошел за плащом и автоматом.

Мария Рисова не любила субботу. С утра в магазине было полно народу. Накануне давали зарплату, и женщины делали большие покупки. Во второй половине дня Мария убирала пустую квартиру. Делала эту домашнюю работу только для того, чтобы здесь, в Хамрах, не сойти с ума. Она не могла, как делали мужчины, идти в пивную, которая была единственным прибежищем одиноких. Так было до тех пор, пока не появился Земан…

Она долго сидела перед зеркалом в спальне, критически оглядывая себя. Ей было двадцать пять лет, но выглядела она несколько старше. Жизнь сделала ее такой.

Стукнул камешек в окне на кухне — это Земан. Сразу же появилось ощущение, что она помолодела лет на пять. Да, как будто одно из первых свиданий…

Радостная Мария побежала к выходу.

В харчевне было душно. Вспотевшие музыканты играли «Сентиментального Джони». Она всегда боялась, что их любовь станет достоянием всей деревни, и шла с ним под руку, как во сне. Из помещения долетали звуки песенки.

«В сорок пятом здесь были американцы. А теперь они ушли куда-то за Черную гору. Это близко — километров шесть отсюда. И Павел там где-то с ними, тоже, наверное, слушает «Сентиментального Джони». Сегодня суббота, почему бы и ему не пойти на танцы? Я ведь иду. Он, очевидно, и не думает обо мне, не вспоминает. По-своему мы любили друг друга, хотя поженились больше из страха, что его отправят в Германию во время войны. Он был хорош собой». Воспоминание о Павле почему-то не давало Марии покоя.

Сияющий Буришка стоял среди музыкантов. «Сентиментальный Джони» была его любимая песня, он играл ее, закрыв глаза, со счастливым выражением лица. Беран, напротив, выглядел кислым, а Галапетр безразличным. Это были настоящие шумавские музыканты, их сердца навсегда были отданы вальсам и полькам. Вот только Витек немного отличался от них.

Она шла за Земаном между столами. У пограничников в Хамрах был «свой» стол на вечеринке. «Свои» столы имели дровосеки, землемеры и лесничии, словаки, венгры и немцы с горных Хамр, старожилы и местные тузы: хозяин харчевни пил с Ваврой, учитель и секретарь национального комитета — со своими женами. За столом лесничих играли в карты.

В это время на дороге перед харчевней заплясал-закружил ветер.

«Отсюда Павел провожал меня впервые», — опять вспомнила она.

В этот момент заиграли современный танец, и некоторые ушли отдохнуть. Буришка трясся под звуки музыки, бесновался, закатывая глаза к потолку с красивым стрельчатым сводом, в котором виднелось несколько маленьких дырок, оставленных в 1945 году распоясавшимися американскими вояками.

Мария танцевала с Карелом все подряд, в духоте, в табачном дыму, под буйный ритм венгерской народной песни, доносившейся из угла.

Она чувствовала себя по-настоящему счастливой. Ей было совершенно безразлично, что о ней думают другие. Музыка зачастила «охотничью» — парадный вальс местных жителей.

— Я хочу пить, — сказала Мария, когда кончился вальс. Они протиснулись к стойке. Пограничник взял лимонад и нес стаканы, подняв над головой. Совсем близко сверкнула молния. Показалось, что от грохота грома содрогнулся танцевальный зал.

— Боже мой! — испуганно произнесла Мария. — У меня остались открытыми окна. Я сейчас же бегу туда!

Прежде чем Земан успел что-нибудь ответить, она поставила недопитый стакан на стойку и бросилась на улицу, в дождь. Пограничник медленно допивал. Смотрел на танцующие пары. Увидел молодую цыганку Яну, которая танцевала с Георгием.

Цыганек сидел среди музыкантов и не видел, что за ближним столом, принадлежащим лесорубам, кто-то долго наблюдал за ним.

— А, молодой человек… Мне кажется, вы здесь застряли надолго. Так или нет? — раздался голос Палечека.

— Посмотрим, — ответил Цыганек многозначительно.

Его сердце, однако, чувствовало, что надолго.

— Идет дождь, — сказал Марии кто-то возле дверей, но она даже не обратила внимания на эти слова. У нее не было ни плаща, ни зонта, даже платка на голове. Выбежала на дождь. Холодные струйки освежили и охладили разгоряченное лицо. Через минуту она уже прижималась к стене магазина, навес крыши спрятал ее от дождя. Она поднималась по лестнице, напевая мелодию охотничьего вальса. Она шла легко, и ей казалось, что она еще находится в объятиях Земана. Дойдя до двери, достала из сумочки ключи.

И в тот же миг с губ ее сорвался крик, полный ужаса. Невыносимый страх парализовал ее разум. Какую-то долю секунды она стояла как вкопанная, держа ключ в руке, не в состоянии двигаться, подобно испуганному зверю, которому грозит смертельная опасность. На освещенной части двери она увидела чью-то тень — она принадлежала тому, кто приближался к ней от дверей. Хотела еще крикнуть, но только приглушенно всхлипнула. Чья-то рука сзади зажала ей рот, но не сильно. Она могла бы защититься, если бы не страх.

— Что же ты меня не пригласишь? — сказал голос, который она узнала сразу.

Это был Павел Рис, ее муж.

Она начала нервозно открывать дверь.

— Не закрыто, — произнес он чуть охрипшим голосом.

Вошел в кухню следом за ней. Обнял и несколько раз поцеловал ее. Она все еще дрожала. Ее губы были холодны как лед. Смотрела на него удивленными глазами. Как он постарел! И всего только за полтора года… На какое-то мгновение ей стало жаль его. «Пришел, — подумала она с тоской. — Теперь, когда между нами все кончено».

— Закрой окна, — скомандовал он. — И задерни шторы.

Мария вошла в комнату и захлопнула окна. Потом прислонилась к стене.

— Хорошо, что ты вернулся, — сказала она. — Мы должны поговорить.

— О чем?

Она помедлила с ответом.

— Поговорим потом… Завтра, послезавтра…

— Я пришел… не надолго. Я здесь из-за тебя. У меня теперь хорошее место… там, на той стороне. У меня была очень тяжелая жизнь в лагере, приходилось даже воровать. Мне, Павлу Рису! Но теперь все позади. Поэтому я пришел.

— Что делаешь теперь?

— Найдем для такого разговора более подходящее время, — сказал он.

«Непохоже, чтобы ему везло», — подумала она.

Резиновые сапоги его были забрызганы грязью до колена. Шел через границу!