Рудольф Баландин – Искушение свободой (страница 65)

Профессиональный революционер как мужественный рыцарь выходит на бой с гигантским многоглавым чудищем, именуемым государством. Такова романтика и героика этой деятельности. Но все ли революционеры – романтические герои?

Всё зависит от склада личности, воспитания и образования, обстоятельств жизни. Для кого-то это выгодное занятие (если есть финансовая поддержка); кого-то вдохновляет возможность прославиться; кто-то надеется на высокую должность после революции; кому-то это представляется опасной и увлекательной игрой…

Есть и убеждённые революционеры, для которых главная цель жизни на данном этапе – осуществление государственного переворота. Они заинтересованы в скорейшей революции.

Пётр Кропоткин считал своим первейшим долгом пропаганду среди рабочих. Но не прекращал и научные исследования.

Была ли у него надежда получить какую-то выгоду от революционной деятельности? Нет. Он занимался «черновой» работой и не мечтал стать вождём. Славу, почётные должности и звания он имел возможность обрести как исследователь – географ и геолог.

Кропоткин был уверен: государственная система Российской империи прогнила, устарела и вскоре будет разрушена. Надо сделать так, чтобы гибель старого и создание нового общества прошли с наименьшими потерями.

По характеру и складу ума он не был террористом. Свержение несправедливого общественного устройства не было для него самоцелью. Он хотел сначала определить смысл революции, её конечную цель. Этому посвятил свою работу «Об идеале будущего строя» (1873). Вкратце они, по его мнению, таковы.

Каждый человек должен иметь одинаковую возможность заработать себе средства к жизни личным трудом. Каждый должен иметь одинаковое право на пользование орудиями труда и сырьём. Не должно быть класса, занятого пожизненно или наследственно трудом более приятным, менее тяжёлым и менее продолжительным, чем у других. Каждому должно быть доступно теоретическое образование. Каждая личность, пользуясь свободой, не должна стеснять свободу других.

Эти простые принципы справедливости были реализованы только в первобытных обществах, да и то не во всех. Выходит, чем цивилизованней становится человек, тем больше заботится о личных интересах и выгодах. Так что же – долой цивилизацию?!

Нет, никто к этому не призывал. Но так получалось по самой сути цивилизованного общества. С распространением идей гуманизма оно всё более стало приближаться к этому идеалу. Каким образом? Посредством законов и постановлений, а также системы надзирательных и карательных органов.

Прекрасно! Вот только вопрос: кому подчиняются эти карательные и надзирательные органы? Кто управляет государственным механизмом? Английская, нидерландская, французская революции установили буржуазную демократию. Кто господствует в такой системе? Ответ ясен. Откажется господствующий класс (клан) от власти? Как бы не так…

Крушение несправедливой общественной системы – конечная цель революции. Каким бы прекрасным ни был идеал, важен путь к нему. Революционный метод – насилие, а не мирное общественное согласие.

Об этом писал иваново-вознесенский мещанин Сергей Геннадьевич Нечаев (1847–1882) в «Катехизисе революционера», раскрыв суть терроризма как цели жизни, религиозной веры: «Нравственно всё, что способствует торжеству революции. Безнравственно и преступно всё, что мешает ему. <…>

Мера дружбы, преданности и прочих обязанностей в отношении к… товарищу определяется единственно степенью полезности в деле всеразрушительной практической революции. <…>

Революционер живёт в обществе, имея целью лишь его беспощадное разрушение».

Дальше он перечисляет методы разрушения общества, включая убийства, для того, чтобы «довести народ до неотвратимого бунта».

Неистовый бунтарь Михаил Александрович Бакунин писал: «Нечаев – один из деятельнейших и энергичнейших людей, каких я когда-либо встречал… Он не колеблется и не останавливается ни перед чем и бывает так же беспощаден к себе, как и ко всем другим… Есть люди, утверждающие, что это просто авантюрист; это неправда, он фанатик. Преданный одному и только одному делу – делу революции. Он не эгоист в банальном смысле слова, потому что он страшно рискует и ведёт мученическую жизнь лишений и неслыханного труда… Нечаев – сила, потому что это огромная энергия».

Был и другой тип революционера, предпочитающего материально обеспеченную жизнь партийного функционера. К этой разновидности относился, например, Лев Троцкий. Революционером нечаевского типа был Нестор Махно.

Существовали в Евразии, Северной Америке великие ледники, покрывающие огромные территории. Если их растопить быстро – революционно! – потоки талой воды устремятся в долины, как потоп, круша всё на своем пути.

Кропоткин в системе учения о ледниковом периоде выделил озёрно-болотную фазу деградации ледников. Она становится тяжёлым испытанием для наземных животных этого региона: происходят массовые вымирания прежде всего крупных млекопитающих. (Он не знал, что в этом повинны главным образом люди.)

Нечто подобное происходит в закостеневшей общественной системе. Она деградирует. Но быстрый решительный слом этого уклада вызывает катастрофические последствия. Происходит не подъём, а стремительный упадок. Только после того, как завершится революция (на это уходят многие годы), формируется новая общественная система, чаще всего более динамичная, чем предыдущая.

Подобные рассуждения редко образумят людей нетерпеливых или жаждущих славы, власти, быстрого и полного проявления своих сил. Да и революции бывают разные; их не обязательно сопровождают ожесточённые гражданские войны, массовые убийства, эпидемии, голод, разрушения.

Пётр Кропоткин старался подготавливать радикальную перестройку общества при наименьших жертвах. (Такими были в России Февральский и Октябрьский перевороты 1917 года; хотя их последствием стала Гражданская война.)

Свой выбор он определил: продолжая научные исследования, вести революционную агитацию и подготавливать демократические преобразования в России.

В феврале 1872 года, взяв отпуск, он приехал в центр русской политической эмиграции – Швейцарию. Вступил в одну из местных секций Интернационала. Чтобы ознакомиться с теорией и практикой рабочего движения, прочитал массу литературы: «Я читал целые дни и ночи напролёт, и вынесенное мною впечатление было так глубоко, что никогда ничем не изгладится».

Сказалась дисциплина мысли, выработанная за годы научных исследований. Разобщённые сведения и разноречивые мнения он свёл к немногим логически выверенным выводам: «Во всех социальных вопросах главный фактор – хотят ли того-то люди? Если хотят, то насколько хотят они этого? Сколько их? Какие силы против них?»

В Женеве собирались секции Интернационала. Кропоткин подружился с некоторыми рабочими, вечерами подолгу просиживая с ними в кафе за стаканом сухого вина. Чем ближе он узнавал этих людей, тем более проникался симпатией к ним.

Граф Лев Толстой крестьянствовал. Князь Кропоткин освоил ремесло часовщика. Однажды он починил часы известному русскому марксисту Георгию Плеханову.

Иначе сложились его отношения с некоторыми деятелями Русской секции. Скажем, Николай Исаакович Утин – «образованный, ловкий и деятельный человек» – удивил Кропоткина своим пристрастием к комфорту и возмутил своей политической беспринципностью. Подобные люди приспосабливались к движению рабочих ради личных выгод.

Глубоко врезались в душу Кропоткина встречи с участниками Парижской коммуны и рассказы о жестоком её подавлении. Вновь его мысль стремится к чётким выводам: «Парижская коммуна – страшный пример социального взрыва без достаточно определённых идеалов».

«Вопрос не в том, как избежать революции – её не избегнуть, – а в том, как достичь наибольших результатов при наименьших размерах гражданской войны, то есть с наименьшим числом жертв и по возможности не увеличивая взаимной ненависти».

Кропоткин возвратился в Петербург в мае идейным революционером, веря в правду и благородство коммунистических идеалов. По его мнению, сложившемуся в Швейцарии, коммунизм возможен в двух вариантах: государственный военно-деспотический или анархический, основанный на свободных профессиональных объединениях трудящихся. Пётр Кропоткин выбрал безвластие.

В России большинство пролетариев было неграмотно не только в политическом смысле, но и в ученическом, школьном. Ясных социальных идеалов они не имели вовсе, а представления о самодержавии и капитализме у них были туманные.

Что делать революционерам в такой среде? Одним из ответов стал выстрел Дмитрия Каракозова 4 апреля 1866 года в Александра II. Но вопреки теоретическим предпосылкам, этот акт не отозвался всероссийским революционным эхом. «Народ безмолвствовал».

Настроение части русской интеллигенции выразил в 1868 году Фёдор Достоевский: «Все понятия нравственные и цели русских – выше европейского мира. У нас больше непосредственной и благородной веры в добро, как в христианство, а не как в буржуазное разрешение о комфорте. Всему миру готовится великое обновление через русскую мысль (которая плотно спаяна с православием…), и это свершится в какое-нибудь столетие – вот моя страстная вера».

Терроризм в России затаился, исподволь накапливая силы и авторитет. Сергей Нечаев создал тайное общество «Народная расправа»: несколько пятёрок, состоящих преимущественно из студентов. Нечаев стал осуществлять террор прежде всего внутри своей организации. Под его руководством был зверски убит «сомневающийся» И. И. Иванов «для пользы революционного дела».