Позвольте познакомить вас с представителями ещё одного агрессивного течения – русскими анархистами. Они образуют несколько более или менее разрозненных групп: коммунисты, синдикалисты, безвластники, даже мистики… Возможно, есть и ещё какие-то разновидности. В жизни страны ярко проявились два лика анархизма.
Олицетворение первого – хорошо известный в Западной Европе князь Пётр Кропоткин. Олицетворением второго я бы назвал пока ещё малоизвестного практического деятеля Нестора Махно.
Пётр Кропоткин дал этому направлению научное обоснование. В книге «Взаимная помощь как фактор эволюции» он убедительно показал, что в мире животных нет ожесточённой борьбы за существование, каждый сам за себя, которую дарвинисты считают главным законом существования и развития организмов.
Кропоткин – выдающийся натуралист. На многих примерах он убедительно обосновал свою позицию. Распространил свой принцип взаимопомощи на мир людей. И тут, на мой непросвещённый взгляд, можно с ним поспорить.
Взаимная помощь в человеческом обществе была, есть и будет – это очевидно. А в пользу государства у него не нашлось ни одного довода. Кропоткин назвал его главным виновником пороков общества:
«Государство вмешивается во все проявления нашей жизни. От колыбели до могилы оно держит и давит нас в своих руках… Оно преследует нас на каждом шагу, и мы встречаем его на каждом перекрёстке… Нужно, чтобы какие-нибудь величественные события внезапно прервали нить истории, выбросили человечество из колеи, в которой оно завязло».
Но так ли всё просто и ясно? Обвинитель сказал своё веское слово. Чем же может ответить адвокат? Попробую встать на его место.
Разве появилось государство по воле некоторых властолюбцев? Трудно поверить.
Я не собираюсь, читатель, уводить вас в дебри теорий. Из них я не смогу выбраться. Припомню только нашего необычайно талантливого, рано умершего философа и поэта Мишеля Мари Гюйо. Он просто объяснил существование искусства: если бы оно было бесполезно, от него давно бы отказались.
Такое суждение применимо к государству. Если оно возникло и существует тысячи лет – значит, приносит общественную пользу.
Возможно, как многие создания грешного человека, государство творит больше зла, чем пользы. Но это необходимое зло. Оно укрощает другое зло – полное безвластие, которое даёт людям определённого типа возможность бесчинствовать, грабить и убивать, прикрываясь анархическим флагом.
Я понимаю: под государственными флагами совершается множество преступлений. Но есть возможность пусть с трудом, постепенно улучшать государственное устройство. А можно ли улучшить анархию и как это сделать? Вот в чём вопрос.
Таким людям, как Пётр Кропоткин, государственная власть может только вредить. Он по складу характера и убеждений готов помогать ближним и дальним, творить добро. Оскар Уайльд назвал его человеком «с душой Христа, прекрасного, белоснежного, пришедшего из России». Но много ли на свете людей, подобных этому русскому князю?
Другой пример: убеждённый анархист, поборник свободы и справедливости – Нестор Махно.
Из его рассказа о встрече с лидерами большевиков, его идейных противников, невольно делаешь вывод: они ему понятнее и ближе по духу, чем единомышленник Кропоткин. Махно называет Ленина мудрым, а Кропоткина хотя и нежно, но как-то по-семейному – «стариком». Нестора впечатляют победители в политической борьбе.
Как народный вождь он привык рисковать своей жизнью и посылать на смерть других. Партийно-государственные вожди редко рискуют собой; они вершат судьбы безликих «масс» и конкретных друзей и врагов.
Если верить словам Махно (а человек он искренний), у него поначалу не было желания становиться лидером. Он поднимал крестьянские бунты. Призывал общими усилиями заняться разрушением рабского строя. Он мечтает о «прекрасном будущем без рабства, лжи и позора, без презренных богов и цепей, где не купишь любви и простора, где только правда людей» (передаю прозой его стихи).
Но есть ли одна правда всех людей? Для красных и белых, демократов и монархистов? Вы скажете – есть учение Христа. Но и Он предлагал воздавать кесарю – кесарево. Значит, уклонялся от политики, признавая государственную власть. Впрочем, это приходилось Ему делать под угрозой кары.
Анархист, добывая свободу для большинства, вынужден свирепо подавлять меньшинство. Вооружённая борьба в гражданской войне идёт ради победы и подавления или уничтожения противника. Свобода – только для победителя! Нередко под знаменем анархии выступают уголовники.
Много ли можно набрать идейных и безупречно честных бойцов? Если даже они такие поначалу, то кровавая мясорубка междоусобиц, страшное напряжение боёв, хмель побед и горечь поражений ожесточают их сердца, опустошают души.
Анархическую идею воспринимает каждый её сторонник по-своему. Многое зависит от знаний, культурного уровня, самодисциплины, духовной чистоты, степени убеждённости.
Махно руководствовался прекрасными идеалами. Крестьяне в районах, где о нём знают, поддерживают его. Он расстреливал мародёров; предотвращал еврейские погромы даже после того, как его однажды предала еврейская рота. Он как интернационалист ненавидит, в частности, украинский шовинизм.
Но чем больше отрядов (бандитских в том числе) присоединялось к его движению, тем теснее сужалась свобода его действий. Он вынужден подчиниться бурному течению и беззаконию гражданской войны. Убийства людей, даже военнопленных, его не останавливают.
Махно использует партизанскую стратегию: при необходимости добровольцы сплачиваются в огромную армию, а затем рассыпаются по родным деревням. Регулярные войска применяют карательные меры, наказывая огульно целые деревни.
В ответ повстанцы уничтожают отряды врагов, а заодно и тех, кто выступал на стороне противника: помещиков и зажиточных хуторян. Например, разгромили хутора немецких колонистов. Как бы Махно ни оправдывал жестокости, творимые его подчинёнными, многие из них осуществляют, по их выражению, диктатуру маузера, самогона и сифилиса. Ирония уголовников!
Анархистам Западной Европы, не осознавшим печальный опыт Парижской коммуны, пора учесть пример России. Без прочной военной организации, без государственного управления общество становится беззащитным. Одними партизанскими действиями в современных условиях войну не выиграть.
Попытка выстроить анархический рай в отдельно взятом районе Гуляйполя, царство свободных крестьян-кооператоров, на кроваво-огненном фоне жестокой междоусобицы выглядит полнейшей утопией. Теория анархизма как торжества свободы вступила в непреодолимое противоречие с практикой анархизма, сопровождавшейся насилием и самоволием.
Противоречие средств и целей ведёт к катастрофе. То же относится к идее всемирной революции – строительства коммунистического общества не на острове, а на планете Утопия. Будущее безвластие насаждается путём укрепления нынешней государственной власти.
Быть может, французские коммунисты и анархисты резко оспорят такое мнение, упрекнут меня в недооценке мощи мирового пролетариата. Но для меня образ мирового пролетариата выглядит надуманно, вне нашей реальности. Во всех странах, если не ошибаюсь, пролетарии составляют меньшинство деятельного населения.
Русская революция зашла в тупик гражданской войны. Есть ли из него достойный выход? Взаимное ожесточение сохранится на долгие годы и после войны. Пробудить в народе злобу и ненависть проще, чем чувства добрые.
Мой нехитрый вывод после знакомства с теорией и практикой русского анархизма:
Недостаточно получить свободу. Надо быть достойным свободы.
Написав эту статью, Сергей решил, что в меру своих сил понял достоинства и недостатки анархизма. Личность Петра Кропоткина для него тоже прояснилась. Книгу о нём можно было бы завершить, взяв у него интервью.
В собственной жизни он решил избрать позицию наблюдателя и не пытаться, подобно яростным революционерам, бороться за торжество своих идеалов. Он вывел для себя нечто подобное формуле: недостижимость идеала прямо пропорциональна его высоте. Самые низменные пожелания удовлетворить сравнительно просто каждому. Высшие идеалы могут воплотить в личную жизнь лишь немногие, да и то с постоянным риском угодить в тюрьму, на каторгу или на эшафот. В жизни общества высокие идеалы остаются в виде политических лозунгов или разного рода утопий.
Надо создавать полноценную семью, со своим домом, с детьми. Но в российской бурной, трагичной и неопределённой действительности это было невозможно. Следовало как можно быстрей отбыть во Францию. Правда, Полина продолжала верить: отец жив и, возможно, решил, что его остров сокровищ – это Крым, Коктебель, и каким-то образом добрался туда.
После ухода немцев с ноября 1918 года Екатеринославль едва не стал Сичеславом в память о вольных временах Запорожской Сечи. Немудрено было утратить имя городу, который в хаосе гражданской междоусобицы переходил то к австрийцам, то к националисту Петлюре, то к Добровольческим демократам, то к анархистам Махно. Теперь установилось что-то подобное советской власти.
Революционеров одни называют героями, другие – государственными преступниками. И то и другое оправдано. Революционеры бывают разными.
Они преступают закон, утверждающий недопустимость свержения силой существующего государственного устройства. Но как быть, если большинство граждан тупо повинуются власти? Боятся высказать своё неприятие существующих порядков? Только – бунт, революция.
