Рудольф Баландин – Искушение свободой (страница 62)

Сергей неожиданно вспомнил роман Достоевского «Преступление и наказание». Попросил его у Елены Прокопьевны. Он его читал когда-то, но вдруг вспомнилось, что там было какое-то пророчество то ли мировой, то ли Гражданской войны. Заглянул в «Эпилог» – да, так и есть! То был бред Раскольникова, воплотившийся ныне наяву:

«Будто весь мир осуждён в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве, идущей из глубины Азии на Европу… Появились какие-то новые трихины… Но эти существа были духи, одарённые умом и волей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя такими умными и непоколебимыми в истине, как считали заражённые… Целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали. Все были в тревоге и не понимали друг друга, всякий думал, что в нём одном и заключена истина… Не знали, кого и как судить, не могли согласиться, что считать злом, что добром. Не знали, кого обвинять, кого оправдывать.

Люди убивали друг друга в какой-то бессмысленной злобе. Собирались друг на друга целыми армиями, но армии, уже на походе, вдруг начинали сами терзать себя, ряды расстраивались, воины бросались друг на друга, кололись и резались, кусали и ели друг друга. В городах целый день били в набат: созывали всех; но кто и для чего зовёт, никто не знал того, а все были в тревоге. Оставили самые обыкновенные ремёсла… остановилось земледелие. Кое-где люди сбегались в кучи, соглашались вместе на что-нибудь, клялись не расставаться, – но тотчас же сами предполагали, начинали обвинять друг друга, дрались и резались. Начались пожары, начался голод. Все и всё погибало… Спастись во всем мире могли только несколько человек, это были чистые и избранные, предназначенные начать новый род людей и новую жизнь, обновить и очистить землю, но никто и нигде не видал этих людей, никто не слыхал их слова и голоса».

Сергей читал, лёжа в кровати. Его лихорадило от этого пророчества (сказывалась, конечно, и телесная слабость). Он закрыл глаза и пытался понять, как удалось писателю заглянуть в будущее, разглядев через туманные дали десятилетий то, что теперь происходит с миром и Россией. Но мысли путались: слишком сильным было впечатление.

Он решил поделиться своими впечатлениями с Александром Осиповичем. Тот несколько охладил его пыл:

– Друг мой, как бывший марксист и убеждённый материалист я в пророчества не верю. Бывает предвидение, не спорю. Я как инженер обязан предвидеть результаты своего труда. Для этого существуют расчёты и опыт. Но так обстоят дела с машинами, механизмами. А люди – существа своевольные. Они порой выделывают такие кренделя, о которых и сами не догадывались.

– Согласен, мы обладаем свободой воли, у нас действует не только рассудок, но и подсознание. Многое зависит от конкретной ситуации… Всё это более или менее понятно. Однако общество – организм особый, и живёт он сотни, тысячи лет. Может быть, для него пророчества возможны? Как ещё можно объяснить верное предвидение Фёдора Михайловича? Это же не инженерный расчёт, а озарение. По крайней мере, я понимаю это так.

– Ах, друг мой, в молодости мы не только обсуждали, но и осуждали творчество Достоевского. Возмущали нас его «Бесы». Мы не вдумывались в глубинный смысл сего сочинения. Для нас, юных революционеров, это был пасквиль, направленный против нас. Сон Раскольникова мы считали бредом человека, разуверившегося в революционных идеях, пугающего народным восстанием. А в этих самых трихинах, наделённых волей и разума, мы подразумевали себя. Мы, народники, были поистине бациллами народного брожения.

– Как, вы были народником, как мой отец?.. Я как будто слышал про революционера Лукашевича. Того, кто сидел в Шлиссельбургской крепости… Значит, это были вы? Вот так сюрприз! Кто бы мог подумать!

– Он-то сидел действительно, Иосиф Дементьевич, за подготовку покушения на Александра III. А я ни на кого и не думал покушаться. Мы с ним даже не родственники. Народником я стал раньше него и даже отметился хождением в народ…

Александр Осипович хмыкнул, словно припомнил нечто веселое.

– Значит, вы всё-таки внесли свою лепту в русскую революцию. А что в этом, извините за вопрос, такого смешного?

– Да так, припомнил, как это было… Знаете ли, когда у нас в городе взяли власть большевики, кто-то из них решил, что я как революционер претерпел репрессии. Возможно, у них слились воедино два Лукашевича, и мне достались незаслуженные лавры сидельца Шлиссельбурга. Каюсь, друг мой, я воспользовался ситуацией и дипломатично промолчал. В результате мне были предоставлены некоторые льготы. Даже лишние комнаты не реквизировали.

Сергея все это не интересовало, да и разговор утомил. Он остался в убеждении, что Достоевскому неведомым наитием удалось предвидеть то, что сейчас происходит в мире и России. Но спорить на эту тему ему не хотелось. Откинулся на подушку, закрыл глаза:

– Вы меня извините, Александр Осипович, у меня глаза болят… Но я бы вас очень просил рассказать о том, что же было смешного в вашем хождении в народ… Мне всегда казалось, что это было нелёгкое и опасное дело, грозившее каторгой. После того, что я видел… В общем, у меня сложилось весьма нелестное впечатление о русском народе…

– Разный он, русский народ. Как всякий другой. Да и как его увидишь?.. Вот вы про общественный организм упомянули. Согласен, вполне допустимый образ. Но какая душа у этого организма? Мне это, признаться, непонятно. Это же не математическая задача нахождения среднего показателя. Если население свести к среднему, получится серая бесцветная личность. Такой, быть может, и в природе-то нет… Возможно, я рассуждаю примитивно… У меня, знаете ли, инженерный подход.

– Нет-нет, напротив, мысль интересная. Только мне сейчас трудно сообразить. Если вы не против, расскажите о своём весёлом хождении в народ.

Александр Осипович ещё раз усмехнулся:

– Нет, друг мой, история не столь уж занятная, хотя и поучительная. Она имеется в виде оттиска из журнала «Былое». Мои воспоминания были там опубликованы десять лет назад.

– И всё-таки прошу вас удовлетворить моё любопытство. Позже с вашего разрешения я воспользуюсь и печатными материалами. А пока я по большей части лежу с закрытыми глазами и пытаюсь, как говорится, предаваться праздным размышлениям о мировых проблемах, которые меня не касаются… На меня в своё время произвело сильное впечатление сочинение Жюля Мишле «Народ»… Впрочем, мне запомнились его слова из другой работы. Примерно такие: так называемые политические титаны кажутся большими потому, что они обманом взбираются на покорные плечи доброго гиганта – народа.

– Насчёт гиганта не спорю. А насчёт доброты можно и усомниться. Моё твёрдое убеждение: не существует такого единого, именно единого, организма, как народ. Всякий он, этот самый народ. Я ведь тоже к нему принадлежу. Кстати, приходилось мне и чернорабочим бывать. Так что нагляделся, наслышался много чего, не всё перескажешь.

– Какое ваше общее впечатление?

– Если народом считать крестьянство, то наш брат для них чужак.

– Не понимаю. Вы же пришли к ним как друзья.

– Вне всякого сомнения. Мы готовились к выходу в народ, как будто это была военная разведка в тылу врага. Предполагалась рекогносцировка во Владимирской, Костромской и Нижегородской губерниях. В конце зимы мы с Давидом Аитовым доехали из Петербурга по железной дороге до Клина. Оттуда пошли пешком через Дмитров. Каждый вечер приходилось проситься в избы на ночлег. Кто побогаче, сразу давали от ворот поворот, мол, «ходют тут всякие». Да и бедняки пускали с опаской. Первый же вопрос поставил в тупик: «Чьи будете?» Как будто ещё не отменили крепостного рабства. Я, признаться, стушевался. Аитов оказался более находчивым, а я предпочитал отмалчиваться. В общем, приходилось говорить, из какого уезда или какой волости мы родом. Возможно, кто-то понимал, что мы ряженые, но для него безобидные. Самые радостные минуты переживали мы по утрам, выходя из душной избы на простор и становясь самими собой, без напряжённого притворства. Было прохладно, но солнечно. Издали были видны светлые сельские церкви…

– Что же вы могли узнать? Какой прок в такой прогулке? Знакомство с простым народом?

– Ах, да, я не сказал. В Питере мы обучились кузнечному ремеслу. Нам следовало найти работу и некоторое время вживаться в деревенскую жизнь, слиться с народом. Но мы уже перешли во Владимирскую губернию, а на работу нас никто не брал. Почему? Кто-то нам на вопрос о работе откровенно ответил: мол, добрые люди, кто уходил на заработки, к Пасхе берут расчёт и возвращаются в свою деревню. Выходило, что мы смахивали на недобрых людей, может быть, на цыган. К тому же оба темноволосые. Хотя мы, признаться, старались, как могли, жить по-крестьянски. За несколько копеек нам давали чёрный хлеб и пустые щи. А мы привыкли употреблять мясо и рыбу. Вот и задумались: допустимо ли нам поесть хотя бы селёдку? Ходим много, а едим впроголодь. Решили устроить пир у большой дороги. В лавчонке купили пару сельдей. Мол, если уж продают их в сельской лавке – значит, и народ иногда их употребляет…

– Но вы хотя бы пробовали вести пропаганду?