Рудольф Баландин – Искушение свободой (страница 36)

Россия шагнула в Неведомое. Ясно, что это никак не похоже на земной рай. Да и откуда бы ему вдруг взяться?

А если это пропасть, в которую началось падение? При крушении «Титаника» тоже не все сразу поняли, что произошло. Играл оркестр… Вот и в России жизнь продолжается, играют оркестры, танцуют пары, работают рестораны и кафе, поэты декламируют стихи, работают моторы, но страна обречена. Пройдёт какой-то срок, и она неотвратимо уйдёт в небытие, поглощённая бездонным океаном истории…

Примерно так Сергей излагал своё видение ситуации в России. Он стал более осторожен и философичен, чем прежде. Ему стало казаться, что он пишет не столько для читателей, сколько для самого себя. Он посылал краткие сообщения, зарисовки с натуры, интервью, очерки. Но не мог ограничиться только изложением фактов и мнений. Ему хотелось понять происходящее, осмыслить то, что происходит с Россией и, возможно, распространится по всему миру.

Ясно, что в редакции его материалы подчистят, подрежут, подправят. Даже предполагал, какие будут купюры. Но предпочитал высказывать свои соображения по поводу происходящего. Не хотел быть заурядным поставщиком «горячих новостей» и газетных уток. За месяцы пребывания в революционной России он словно повзрослел и даже поумнел.

Оценивая эти свои изменения, он подумал: а если нечто подобное произошло и с народом России? Если революционное брожение только выглядит хаосом при взгляде изнутри? Но так нельзя охватить мыслью всё явление целиком, тем более в его развитии.

Быть может, происходит становление чего-то незримого, но чрезвычайно важного в том, что называют общественным сознанием, или в глубинах бессознательного?

Как бывает порой, ответ подсказала жизнь. Он шёл по Мясницкой и обратил внимание на лист сероватой бумаги, наклеенный на стену каменного забора. Бросилось в глаза слово «Декрет». Неужели очередной декрет новой власти? Подошел ближе:

Декрет

о заборной литературе, о росписи улиц,

о балконах с музыкой, о карнавале искусств

А ну-ко, робята-таланты, Поэты, Художники, Музыканты, Засучивайте кумачовые рукава! Вчера учили нас Толстые да Канты, — Сегодня звенит своя голова. Давайте все пустые заборы, Крыши, фасады, тротуары Распишем во славу вольности, Как мировые соборы Творились под гениальные удары Чудес от искусства. Молодости, Расцветайте, была не была, Во все весенние колокола. Поэты! Берите кисти, ну. И афиши – листы со стихами, По улицам с лестницей Расклеивайте жизни истину, — Будьте пред ней женихами — Перед возвестницей. Художники! Великие Бурлюки, Прибивайте к домам карнавально Ярчайшие свои картины, Тащите с плакатами тюки, Расписывайте стены гениально, И площади, и вывески, и витрины. Музыканты! Ходите с постаментами, Раздавайте ноты-законы, Влезайте с инструментами Играть перед народом на балконы. Требуется устроить жизнь — Раздольницу, Солнцевейную, ветрокудрую, Чтобы на песню походила, На творческую вольницу, На песню артельную, мудрую. Самое простое и ясное дело: Рабочих дней шесть, и я Предлагаю всем круто и смело Устраивать карнавалы и шествия По праздникам отдыха, Воспевая Революцию духа Вселенскую.

Сергея этот декрет привёл в восторг. Вот она, русская вольность, вселенский размах, Революция духа!

Впрочем, рядом с «Декретом» на облупленной штукатурке были глубоко, с нажимом выцарапаны два похабных слова, обозначающие мужской и женский половые органы. Без подписи.

В «Кафе поэтов» он дважды видел странного, похожего на Владимира Соловьёва, незнакомца, которого встречал в кондитерской. К нему подсаживались некоторые посетители. Пожалуй, пора бы познакомиться со столь занимательным экспонатом. Судя по всему, тип уникальный, в чём-то характерный именно для Москвы.

В отличие от Питера, она своим обликом, отражавшим почтенный возраст и стихийный рост с некоторой безалаберностью и анархией, должна была формировать особенный тип русского человека именно анархического склада. Вряд ли случайно здесь родился и воспитывался Пётр Кропоткин.

…Однажды морозным утром Сергей застал загадочную личность в кондитерской за стаканом жидкого, но горячего чая и с булочкой весьма непритязательного вида и, как было известно Сергею, такого же вкуса. По-видимому, и у незнакомца в квартире было холодно и он заходил сюда погреться.

Поздоровавшись и спросив позволения сесть за его столик, Сергей представился.

– Очень приятно, – ответил незнакомец, прихлёбывая чай. Взгляд у него был острый, с хитринкой или с иронией. Сергей спросил:

– Простите, с кем имею честь?

– Имеете честь познакомиться с неведомым гением.

«Шизофреник», – грустно и не без опаски констатировал Сергей. Он по опыту знал, что разговор с подобными субъектами может перейти в их неуправляемый монолог. Впрочем, судя по глазам, этот мужчина шутил и проверял реакцию собеседника на неожиданную реплику.