Рудольф Баландин – Искушение свободой (страница 35)
– Должен признаться, что я всё меньше верю в будущее России. Она затрещала по всем швам. Разваливается на части. Я согласен с теми, кто предрекает жестокую гражданскую войну. И тогда на страну набросятся со всех сторон, как хищники на лёгкую добычу, немцы, поляки, англичане, французы, румыны, турки, японцы, американцы. Каждый пожелает отхватить для себя лакомый кусок от шестой части суши…
Не дождавшись никакой реплики от Полины, он продолжил, как бы возражая сам себе:
– Да, конечно, после Великой французской революции произошла консолидация сил во Франции. На волне народного энтузиазма поднялся Наполеон. Окрепла держава, империя возродилась… Вот и в России появились кандидаты в Наполеоны: Корнилов, Краснов, кто там ещё… Но военная диктатура не удалась. О возрождении монархии глупо даже мечтать. От неё даже царь и его брат отреклись. Власть узурпировала одна из многих партий – не самая крупная и не самая популярная. Против неё почти все остальные партии. Разве они смирятся с такой диктатурой?.. Предположим, будет Учредительное собрание. Что оно может решить? Большевики, судя по всему, добровольно власть не отдадут. Значит, гражданская война неизбежна… Скажите, Полина, а вы с маман не собираетесь вернуться в Париж?
– Нас там никто не ждёт… Наши родственники в Екатеринославле не отвечают на письма и телеграммы. Возможно, переехали. Нам придётся туда поехать. А вам, по-видимому, пора возвращаться домой.
– Я не спешу… Вы знаете, там, на Пречистенке, в переулке, была усадьба князей Кропоткиных.
– Мы туда направляемся?
– Нет, это я так… Я ведь о Петре Алексеевиче Кропоткине книгу хочу написать. Кое-какие наброски уже есть. Сначала задумал авантюрную повесть. Конечно, документально, без нарочитых фантазий. А теперь я в некоторой растерянности. Настоящим авантюристом и бунтарём настоящим был Бакунин. Пётр Алексеевич на него совсем не похож. И что у него означает анархия, мне сейчас не совсем ясно.
– А раньше как вы её понимали? – спросила она только потому, что эта тема, судя по всему, его увлекала. Хорошо вот так идти рядом… Впрочем, порой молчание становилось неловким. Так бывает, когда двое могли сказать друг другу нечто особенное, личное, тайное, но не смеют в этом признаться даже самим себе.
– Понимал примерно так же, как все, – ответил он. – Безвластие, беспорядок. Преступная толпа, как писал какой-то французский психолог. Нарушение общественных связей. Разрушение государственного аппарата… Что ещё?.. Коротко сказать, преобладание хаоса над общественным порядком.
– Но разве это не так?
– Отчасти, быть может, и так. Но есть что-то другое. Иначе почему бы такой незаурядный человек, Пётр Алексеевич, он ведь не только князь, но и учёный довольно известный, стал анархистом?
– Мне кажется, бывает мода на идеи, – подумав, сказала Полина. – Обычных недалёких людей увлекает мода на одежду, шляпки, трости, зонтики, украшения, кареты и всё такое прочее. На материальные предметы. А умным людям интересно совсем другое. Их захватывают всякие идеи. Вот и мода у них своя, на какие-нибудь теории, философии.
– Вы необычайно правы, Полина, – горячо подхватил Сергей. – Просто замечательно сказали. Я не знаю, прочёл у кого-то или сам придумал, но людей, по-моему, можно разделить на материальных и духовных. Первые озабочены материальными интересами, а вторые – духовными, интеллектуальными…
Он вдруг замолчал и смутился. Вспомнил о своём страстном увлечении телесной близостью с Манюшей. Ведь он с ней почти не разговаривал. Общались, сливаясь телами, издавая бессвязные звуки, междометия, стоны. Он стремился проникнуть всё глубже и глубже в неё с каким-то остервенением, стиснув зубы, заставляя её принимать разные позы, желая обладать всем вожделенным телом… какое-то людоедское чувство.
Почему не было у них другого общения? Да, она не блещет образованием, но обладает природным умом. Возможно, у неё пробудился бы интерес к философии, науке. А он предпочитал использовать её как средство для удовлетворения своей страсти, похоти. Она не возражала. Даже была рада. Ну а что ей оставалось делать? Всё зависело от него. А ему до неё как человека одухотворённого не было никакого дела…
Всё это промелькнуло у него в голове за мгновения. Это были не столько продуманные и словесно оформленные суждения, сколько осознанные ощущения, осмысленные чувства.
– О чём вы задумались, если не секрет? – спросила Полина.
– Мне кажется, в каждом из нас есть человек материальный, телесный, а есть человек духовный. Иногда побеждает один, иногда другой. Вопрос лишь в том, за кем окажется окончательная победа.
Он вновь замолчал. Вдруг припомнил ночные сцены с Егором Кузьмичом (которого так и не увидел) и обнажённой Маней. Тот старик любовался ею, восторгался красотой её форм. Выходит, безликий Кузьмич относился к ней более душевно, можно сказать эстетичней, чем он, образованный интеллигент. И тут же промелькнула гаденькая мыслишка: «Красотой-то он любовался, а всё равно в конце концов подрочить захотел. Эстет от бессилия плоти…»
Но разве человек должен быть либо ангелом, либо дьяволом? Разве низменные животные инстинкты постыдны? Они естественны!
Томление плоти, страсть к женщине, удовлетворение половой жажды сами по себе не дурны и не хороши. Они определены природой. Вопрос лишь в том, какое место они занимают в жизни человека. Не готов ли он ради личной прихоти и похоти обидеть, оскорбить, унизить другого человека, причинить ему боль, разрушить его жизнь…
По вечерам Сергей предпочитал проводить время в тех кафе, где на эстрадных площадках выступали преимущественно поэты и писатели. Неожиданно и нарядно было оформление нового «Кафе поэтов». Броские росписи Давида Бурлюка, Григория Якулова, Владислава Ходасевича, Владимира Татлина, Аристарха Лентулова чередовались со звучными строками Василия Каменского, Владимира Маяковского, Велемира Хлебникова.
В этом кафе иные поэты приветствовали революцию. Однажды вышел на сцену Каменский и, резко рубя слова, порой переходя на крик, читал свою поэму «Стенька Разин». Казалось, поэт сам готов примкнуть к разудалой вольнице:
Григорий Якулов призвал воздвигнуть на Кузнецком Мосту Мировой вокзал искусства! Безумная мысль, под стать ситуации в стране. Оказывается, отсюда будут отправляться в города и страны экспрессы новых достижений художеств. Откуда? Из кафе «Питтореск», которое оформляли известные художники.
Заявление Якулова было оригинальным. Но плакат, который он написал к открытию кафе, напомнил Сергею парижские вывески по стилю и содержанию: рыжеволосая изящная девица с алыми губами, в шляпке с вуалеткой, в длинных перчатках. То ли актриса в драматической роли, то ли вариация на тему «Незнакомки» Александра Блока.
Сергей поймал себя на мысли, что он всё меньше пишет о революции, о смене власти, политических событиях и тем более о гибели русской культуры и крушении России. Во всяком случае, в крупнейшем, наряду с Питером, городе страны культурная жизнь продолжалась, как ни в чём не бывало. Постоянные выставки картин разных направлений.
В Камерном театре премьера пьесы Лотара «Король-арлекин», Мейерхольд собирается ставить пьесу Клоделя «Обмен», и уже успешно прошла премьера пантомимы «Ящик с игрушками» на музыку Дебюсси. В бывшем оперном театре Зимина, переименованном в Театр Совета рабочих депутатов, премьера оперы «Евгений Онегин» Чайковского, а в Большом – знаменитой оперы Сен-Санса «Самсон и Далила». В Художественном театре репетируют пьесу Блока «Роза и Крест»…
Одни интеллигенты клянут Октябрьский переворот и власть большевиков, другие приветствуют молодой правящий класс и мировую революцию, третьи продолжают заниматься своей профессиональной работой.
Сергею это напоминало аналогию общества и организма. Люди рождаются и умирают, а общество остается жить. Так в нашем организме рождаются и отмирают отдельные клетки, а он сохраняется. Общество, подобно организму, порой испытывает тяжёлые кризисы – духовные и материальные или те и другие вместе. Подобные катастрофы удаётся пережить. Можно сменить имя и фамилию (так же как название государства), но от этого мало что меняется. Есть нечто основное, определяющее устойчивость индивидуального и общественного организма.
Что же это? Народ и культура. Именно так, судя по всему. Ведь остаются города и села, фабрики и заводы – всё то, что называют страной, с её природой естественной и искусственной, созданной людьми. Этого не в силах изменить, тем более сразу, никакая революция.
В России произошли перемены прежде всего политические. Их результаты скажутся, возможно, через несколько лет или даже десятилетий. Никакие лозунги, похожие на мистические заклинания, не совершат чуда. Не возникнет новый мир по одному лишь страстному желанию миллионов. Для этого требуется серьёзная, долгая, кропотливая творческая работа. Люди не могут, как библейский Бог, творить из ничего, единственно словом и волей своей.
Возможно, революция изменила русский народ. Пробудила в нём энтузиазм и надежду на лучшее будущее. Возможно, именно эта надежда определила победу и Февральского, и Октябрьского переворотов. А дальше? Разочарование Февралём породило Октябрь. Но и он не принёс, да и не мог принести ожидаемых благ. И что теперь?