Запись в дневнике: «Нравственность здесь своя особая. Нужно чиновнику девку, говорит "старшому", и "старшой" любую приведёт, а то и прямо к родителям адресуется; они даже больше любят это, чтобы не через чужих получали девку, а через родителей – "без огласки", по крайней мере; и это начинается… хоть с 14 лет».
…Зигмунд Фрейд в своих взглядах на либидо, сексуальное влечение, исходил из психологии богатого буржуа, у которого преобладают интересы личные: получать наибольшие удовольствия с наименьшим риском и максимальную оплату за минимальный труд.
Не об этом ли мечтают все? Одни – откровенно, другие скрытно или прикрываясь возвышенными целями. Бывает ли иначе?
Бывает. Таких людей называют подвижниками. Людьми чести и благородства. Многие из них остаются безвестными. Некоторые прославлены в веках. Назову хотя бы Джордано Бруно.
Принадлежность к высшему обществу давала князю Петру Кропоткину привилегии, а значит, и больше свободы. Это его устраивало, но не могло удовлетворить его бурной натуры.
Он присягнул на верность царю. Достойная цель: воплощать в жизнь указания Царя-освободителя. Казалось бы, для этого Кропоткин выбрал службу в Сибири. Было ли это его подлинной целью, вот в чём вопрос.
Он жаждал приключений? Да. Но для человека умного и деятельного этого слишком мало. Так развлекаются пресыщенные снобы. Пётр Кропоткин не мог себе позволить опуститься до этого. Таким было не обдуманное решение, а бессознательная потребность.
Славный гидальго Дон Кихот, начитавшись рыцарских романов, жаждал приключений. Он мог просто отправиться в путь в поисках их. Но это слишком обыденно. Нужна благородная цель, путеводная звезда. Вот и придумал он даму сердца Дульсинею.
Авантюрист высокого полёта выбирает путеводную звезду. Если он обуян «охотой к перемене мест», оправдывает это стремлением к научным исследованиям. Политик-авантюрист ищет острых ощущений в опасной борьбе за свержение существующей власти.
Не так ли у Петра Кропоткина? Сначала – приключения под предлогом познания. Этого ему мало. И тогда всё ярче засияла на его идейном небосводе революционная путеводная красная звезда…
Придя к такой мысли, я даже умилился своей проницательности. Но вдруг прочёл в его письме брату: «Мысль бросить службу и заняться честным трудом всё больше и больше крепнет во мне (по моим убеждениям, казённая служба положительно труд нечестный)».
Не тогда ли в нём пробудились ростки анархизма? Хотя речь идёт не о государстве вообще, а именно конкретной Российской империи. Слишком много он видел несправедливости, подлости в среде так называемых благородных господ.
О своих представлениях о любви и к окружающим людям Пётр Кропоткин записал в дневнике (Иркутск, ноябрь 1866 года):
«В человеке есть способность любить; в известные годы эта способность становится потребностью. То есть как любить? Любили всегда, и всегда разнообразно. Любовь, о которой я знаю по романам, должно быть, бывавшая в действительности, мало того, теперь иногда проявляющаяся и подчас кончающаяся очень трагически, мне непонятна – чересчур романтична. Но я понимаю, что возможна такого рода любовь».
Выходит, он не верил в любовь-страсть, заставляющую забывать обо всём на свете. Но не ради любимого человека, а ради удовлетворения своей страсти. Она отдаёт биологизмом, когда за самку в период гона сражаются рогатые лоси, олени.
Кропоткин продолжает: «Вот человек, который пришёл ко мне. Мне приятно говорить с ним, на всякую свою мысль нахожу отзыв, сочувствие, за некоторые разряды мысли оба мы особенно горячо боремся… Его занятия мне также интересны, – довольно полная взаимность. Если ещё при этом его слово способно разжигать мою остывающую энергию, – спрашивается, разве может не явиться потребность с ним видеться, переписываться? Вот эту-то потребность быть вместе или вообще в коротких сношениях я называю любовью. Если к этому присоединяется половое влечение, то любовь будет ещё сильнее».
Он сначала говорит о «человеке» вне полового признака, имея в виду, судя по всему, свою горячую привязанность, любовь к брату Александру. А затем распространяет это чувство и на женщину. Ещё одно подтверждение преобладания духа над телом.
А вот его последняя дневниковая запись в Сибири: «Жизнь в этом обществе становится с каждым днём заметно неприятнее, даже и при здоровом настроении духа. Противно сознавать, что видишься с людьми, говоришь с ними, как с порядочными, и в то же время они плевка не стоят, и чувствуешь себя не в силах, не вправе плюнуть им в рожу, когда сам ничем не лучше их, носишь ту же ливрею, выделываешь те же штуки, – чем же я лучше, где основание, на котором я мог бы действовать, сам несамостоятельный человек, к тому же мало развитой? Не менее утопичным становится толчение воды в виде службы».
Последний штрих в его сибирской эпопее: он недоволен собой. А ведь в Сибири он не только много наблюдал в жизни общества и природы, но и совершил трудные экспедиции, сделал географические открытия. В декабре 1866 года он получил Малую золотую медаль Русского географического общества за путешествие в Маньчжурию.
Неужели этого мало? Для него – мало. Он жаждет славы? По его поведению, записям в дневнике этому нет никаких свидетельств. Он охотно общается с «простыми людьми». Даже готов по их просьбе заливаться лаем с наивностью ребёнка.
Мужикам наверняка нравилось, что по их просьбе офицер, важный барин – лает! Вряд ли они не знали, что и на простой крик с тёмной реки собаки отзовутся. Нет, им нравился лай именно князя. Было в этом и признание такого человека своим нормальным, хотя и наивным мужиком. Князь Кропоткин воспринимал такое признание лестным для себя.
Настоящий мужской характер проверяется не в сексуальных упражнениях, а в трудных и опасных испытаниях, в поступках и свершениях. Такое испытание Сибирью Пётр Кропоткин прошёл с честью.
Глава IV. Необычная жизнь
Для переезда в Москву из столицы у Сергея были веские основания. Он сослался на то, что, в отличие от Петрограда, Москва более живыми, а не формальными узами связана с народной жизнью. Недаром её называют самой большой деревней России.
Не менее важной причиной было назначенное на 14 августа Всероссийское демократическое совещание представителей всех государственных и общественных организаций. Пропустить такое событие журналист не имел права.
Если же воспользоваться полюбившимся Сергею принципом подсознания, можно предположить, что подобные причины, обоснованные рассудком, диктовались из глубин души желанием не разлучаться с Полиной.
Родственники Леонтьевых жили недалеко от Петроградского вокзала, у Красных ворот. Проводив их, он снял комнату в доме на Домниковке, совсем рядом. Публика здесь была пёстрой, попадались сомнительные субъекты и развесёлые дамочки, зато цены были низкими.
Сергей пришёл в Большой театр, где проходило совещание, загодя, надеясь встретить знакомых парижских журналистов. Но таковых не нашёл. Его место было в первом ярусе с левой стороны. Он решил, что это символично.
Председательствовал Керенский. Присутствовали банкиры, промышленники, купцы, генералы; известные писатели, деятели искусств, учёные из разных академий и высших учебных заведений. А ещё была почётная «группа истории революции». В неё вошли народники, побывавшие в тюрьмах, в сибирской ссылке. Трём из них – Кропоткину, Брешко-Брешковской и Плеханову – было разрешено выступить с индивидуальными речами. Остальные говорили от имени партий, организаций.
Казалось, объединились почти все активно действующие силы общества. Как говорится, цвет нации. Они олицетворяли разные виды власти: государственно-чиновничью, финансовую, военную, духовную, интеллектуальную, политическую, деловую… Что ещё требуется для общего дела – созидания новой демократической России?
Первые же выступления озадачили Сергея. Основной пафос был антимонархический. Словно все эти важные особы воспитывались, получали образование, достигли высокого положения в каком-то другом обществе, не в царской России.
Знаменитый банкир и меценат Павел Рябушинский патетически произнес: «Торгово-промышленный мир приветствовал свержение презренной царской власти, и никакого возврата к прошлому, конечно, быть не может».
Положим, прошлое, судя по всему, не вернёшь. Только почему для торговцев и промышленников царская власть презренна? Не они ли ещё недавно клялись в верности Николаю II и сколачивали огромные капиталы на военных заказах?
Такие высказывания, повторявшиеся на разные лады, шокировали Сергея. Он не испытывал тёплых чувств и уважения к царю. Вызывало презрение такое предательство. То прославляют как помазанника Божия; то втаптывают в грязь. Разве низкие люди смогут возвысить державу?
В корреспонденции он выразился деликатнее, но суть оставил. Вспомнились ему митинги и демонстрации, которые наблюдал в Петрограде. Там редко слышались проклятия в адрес прошлого. Была радость свободы и надежда на светлое будущее. Лишь карикатуристы и сатирики – представители интеллигенции – осмеивали царя.
Сергей записал: «Возможно, влиятельные господа, участвующие в совещании, действительно составляют некое единое целое. Об этом свидетельствует то, что они собрались все вместе. Они дружно клянут царский режим и призывают к войне до победного конца. Но составляют ли они единое целое со своим народом? Вот в чём вопрос».
