Рудольф Баландин – Искушение свободой (страница 18)
Как там у Пэджа: «При отсутствии стремления связать их, собирание фактов становится делом не много более полезным, чем собирание мусора, само же исследование становится сбивчивым и скучным, если не согрето надеждой, что будет наконец внесён закон и порядок».
Дэвид Пэдж, между прочим, имел смелость оспаривать идею своего знаменитого соотечественника Чарлза Дарвина. Утверждал: одним естественным отбором нельзя объяснить закономерности эволюции живых организмов.
Из «Записок революционера»: «В человеческой жизни мало таких радостных моментов, которые могут сравниться с внезапным зарождением обобщения… Кто испытал раз в жизни восторг научного творчества, тот никогда не забудет этого блаженного мгновения».
В сказках царевичу то и дело дают задания одно опаснее другого. Вот и князю Петру Кропоткину в конце концов предложили отчаянный маршрут: пройти по суше от Ленских золотых приисков до Читы. Никому ещё не удалось проложить этот путь через неведомые горы и долины.
Сообщение велось по рекам, что многократно удлиняло расстояния. А по суше из Читы можно было бы гнать на прииски скот, перевозить грузы, везти почту. Золотые прииски расширялись; на них уже работали тысячи людей. Экспедицию оплачивали местные богачи, которых называли в Сибири «маслопузами».
На Тихонозадонском прииске князь Кропоткин впервые увидел, какой ценой добывается золото.
На речной террасе в широкой канаве рабочие набрасывают лопатами песок в тачки. Их быстро отвозят по деревянным мосткам к лоткам, где идёт промывка. В других местах к разработкам подъезжают повозки. В стороне возвышалось крупное деревянное сооружение, где тарахтит мотор. Начинается механизация?
В 11 часов гудок. Рабочие стали сходиться в группы, по артелям. Одни на небольших кострах кипятят воду, готовят еду. Другие повалились в сторонке на траву. Надсмотрщик, немолодой усатый мужик в помятой шляпе и чёрной рубахе-косоворотке, отправился в контору.
Кропоткин подошёл к рабочему, лежащему на траве:
– Что, брат, умаялся?
– Да так, маленько. Считай, семь часиков отмаялись.
– Вы что, работаете с четырёх утра?
– А как же, с рассвета. Летом тут ночи, считай, нет.
– И когда отбой?
– В восемь.
– Выходит, четырнадцать часов?
– Выходит, так.
– Когда же отдыхать-то?
– На то есть воскресенье и кабак.
– А жить-то когда?
– …Ну, я посплю маленько. Извиняйте, если что не так.
И это не каторжане, а свободные рабочие. В чём же их свобода? А ведь назвали прииск по имени недавно сравнительно канонизированного святителя Тихона Задонского. Тут поневоле станешь атеистом.
Кропоткин вечером пишет в письме брату: «Управляющий работает часа 3 в день, ест прекрасную пищу от хозяев. Рабочий в разрезе стоит в дождь холод и жар, с 4 часов утра до 11 и с часа до восьми, итого, следовательно, 14 часов в день на самой тяжёлой мускульной работе, получая гроши».
Не тогда ли у князя Петра Кропоткина возникло желание стать революционером?
Что увлекает людей в неведомые края, совершить то, что другим оказалось не под силу? Авантюризм или романтика. Нередко – и то и другое. Пожалуй, именно так было с Кропоткиным.
Стремился ли он к познанию неизвестного, к географическим открытиям? Возможно. Каждый сильный духом и телом молодой образованный человек хотел бы сделать научное открытие. Хотя он понимал: надо пройти маршрут, не погибнуть и не погубить людей. Это – главное.
От Олёкминских приисков отряд есаула Петра Кропоткина – 52 лошади, 13 человек – отправился на юг, взяв провизии на три месяца. Проводником согласился быть немолодой якут. «Он действительно выполнил этот удивительный подвиг, хотя в горах не было положительно никакой тропы, – писал Кропоткин, восхищаясь мужеством и сообразительностью местного жителя, для которого тайга – дом родной.
Но разве не совершил подвиг и молодой командир отряда?
Перед Кропоткиным не ставились сложные исследовательские цели: слишком труден, опасен и неизведан был маршрут. Главное – пройти его. Тем не менее в отряде был топограф Машинский и молодой зоолог Поляков.
К этому времени Пётр Кропоткин приобрёл навыки полевых работ как географ и геолог. Он не был просто путешественником-первопроходцем. Он вёл метеорологические наблюдения, геологические описания, замеры высот и глазомерную съёмку местности. Материалы этих наблюдений будут опубликованы в солидном «Отчёте об Олёкминско-Витимской экспедиции».
Это первое крупное географическое сочинение П. А. Кропоткина.
По дремучей тайге движется караван. Мохнатые низкорослые якутские лошади упорно продираются сквозь заросли кедрового стланика; по звериным тропам минуют буреломы, заросшие березняком и малинником; осторожно, осаживаясь на круп, спускаются с круч; вышагивают бесконечные километры по каменным развалам, осыпям, оступаясь и сбивая в кровь ноги; порой по брюхо проваливаются в холодную жижу на болотах.
Так продолжается изо дня в день. Глухие неведомые места. Они не занесены на карты. Приходится пересекать новые и новые горные гряды, спускаться в узкие распадки и широкие долины, заросшие буйной растительностью. Начинает казаться, будто бесконечно возвращаются одни и те же подъёмы и спуски, переправы. А с очередного перевала вновь видны мрачные гребни горных хребтов, уходящих за горизонт.
Взбунтовались конюхи. Им приходилось ежедневно навьючивать и разгружать лошадей, не считая аварийных ситуаций на переправах и трудных участках переходов. Ни конца ни краю нет этому пути, неизвестно куда они забрели. Надо поворачивать назад, коли жизнь дорога
Как уговорить упрямых конюхов? Кропоткин доказывал, что им одним из этих дебрей не выбраться, а поворачивать обратно весь отряд он не позволит. Удалось прийти к соглашению. Для облегчения труда конюхов он обязал всех участников экспедиции таскать вьюки, следить за лошадьми, устраивать ночлег.
Что могло произойти с участниками экспедиции, если б не удалось Кропоткину успокоить людей? Скорее всего, разделившийся надвое отряд сгинул бы в таёжной глухомани.
Караван пересёк обширное нагорье, названное Кропоткиным Патомским (по реке Большой Патом). Опасная переправа через бурный Витим. Крутой горный хребет. Его Кропоткин назвал Северо-Муйским.
«Долгое время, – писал он, – перед этой каменной преградою рушились попытки как научных исследователей, так и золотопромышленных партий связать между собой разделяемые ею зачаточные центры культурной жизни: сумрачный вид, открывающийся на ряды её гольцов, которым конца не видно, скалистые вершины гор, опоясанные туманами, стремительность потоков и полнейшая безлюдность заставляли отступать перед нею или обходить её тех немногих исследователей, которые после трудных путешествий в горах, лежащих к северу или к югу от этого каменного пояса, подступали к его подножию».
Он преодолел эту природную преграду.
С Южно-Муйского хребта путешественникам открылось Витимское плоскогорье: обширные луга с островками леса и небольшими речками. Шёл четвёртый месяц похода. Главные опасности остались позади.
Для этого участка маршрута уже была официальная карта. Судя по ней, предстояло ещё преодолеть крутые склоны Станового хребта. Однако проходил день за днём, а вместо гор – только сравнительно пологий общий подъём рельефа. Кропоткин записал: «Станового хребта не существует, и этим именем называется размытый водами уступ, которым обрывается плоскогорье в долину реки Читы».
8 сентября 1866 года жители небольшого городка Читы были несказанно удивлены. С севера в город вошёл караван – полсотни вьючных лошадей! Говорили, что пришли с Олёкминских приисков, о которых здесь слыхом не слыхивали.
Перед отрядом Кропоткина стояла одна задача: проложить сухопутный маршрут от Лены до Читы. На это золотопромышленники выложили более 5 тысяч рублей золотом. Научные исследования оставались на личное усмотрение Кропоткина.
Пётр Алексеевич не довольствовался главной целью. Огромную массу фактов он привёл в «Отчёте об Олёкминско-Витимской экспедиции». Но не ограничился этим. Он и в науке пошёл не проторёнными путями. Первым обнаружил общие закономерности рельефа этого края. Смело предположил возможность здесь в прошлом крупных ледников.
Авантюрист в науке? Да, пожалуй. Но лишь отчасти. Исследования увлекли его всерьёз – свобода научных исканий и радость открытий.
Из «Дневника революционера»: «Годы, которые я провёл в Сибири, научили меня многому, чему я вряд ли мог бы обучиться в другом месте. Я быстро понял, что для народа решительно невозможно сделать ничего полезного при помощи административной машины… С этой иллюзией я распростился навсегда.
Затем я стал понимать не только людей и человеческий характер, но также скрытые пружины общественной жизни. Я ясно осознал созидательную работу неведомых масс, о которой редко упоминается в книгах… Я понял разницу между действием на принципах дисциплины или же на началах взаимного понимания…
В Сибири я утратил всякую веру в государственную дисциплину: я был подготовлен к тому, чтобы сделаться анархистом».