Рози Данан – По уши в тебя (страница 6)

«Это ты?!»

Отлично. Теперь краснеет уже она.

К счастью, он, похоже, не замечает её вовсе не крутое приветствие. Вид её раны мгновенно заставляет его собраться. Он пересекает палату за пару шагов.

— Давай я… — он берёт немного марли с металлической стойки в углу, она заметно легче и компактнее, чем уже изрядно потрёпанные полотенца в её руке. — Так будет удобнее.

— Спасибо, — говорит Пайпер, промокнув щёку и прижав марлю к виску. — Так и правда лучше.

Она в третий раз повторяет, что произошло, а затем доктор Харрисон проводит осмотр, который включает в себя пристальный взгляд в глаза и осторожные прикосновения к лицу. От него пахнет мятной жвачкой, ровно такой же, как та, что торчит из кармана его халата.

Слава богу, давление ей измерили до того, как он вошёл.

Через пятнадцать минут он промывает рассечённую кожу, и Пайпер, может, и не рада, что дверь в неё врезалась, но на Чарли злится определённо меньше, чем в момент столкновения.

— Мне очень понравилось твоё выступление в тот вечер, — наконец признаёт доктор Харрисон, что они уже знакомы.

При других обстоятельствах Пайпер была бы польщена, даже больше, чем польщена — безмерно довольна. Она много работает, оттачивая своё мастерство. Этот комплимент заслуженный.

Но он берёт со стола рядом иглу. Большую.

Она прищуривается.

— Ты пытаешься отвлечь меня.

— Так и есть, — соглашается он, чуть улыбнувшись, так, что это кажется искренним, добрым и обезоруживающим. — Мне нужно вколоть местный анестетик, прежде чем я наложу швы. Ты почувствуешь укол и лёгкое жжение, а потом — ничего.

Пайпер сглатывает, но кивает.

Доктор Харрисон подходит со шприцем ближе.

Она вжимает ногти в ладони, чувствует укол и затем жжение, ровно как он описал. Но ни то, ни другое не задерживается в её памяти так, как его слова:

— Чтобы не было недопониманий, мне правда кажется, что ты очень смешная, — которые он произносит, прежде чем отступить и выбросить шприц.

Они ждут несколько минут, и он убеждается, что анестетик полностью подействовал, надавливанием больших пальцев в перчатках ей на лоб.

В этот момент Пайпер решает, что позволять ему носить скрабы точно такого же оттенка синего, как его глаза — халатная безответственность со стороны больницы.

Всю взрослую жизнь она ждала, когда красивый, успешно трудоустроенный, свободный мужчина сядет напротив, спросит:

— Каково это — быть комиком? — и, похоже, действительно захочет услышать ответ.

Ну конечно, это происходит именно сейчас, в ситуации, при которой Пайпер ни при каких обстоятельствах не может считать уместным пригласить его куда-нибудь.

— Сложно, — отвечает она.

Решает, что раз уж она уже была у него на виду уязвимой, он видел её выступление. А ещё, возможно, более показательно, он видел её до выступления — нервной и дёрганой, в сотый раз задающей себе вопрос, действительно ли она хочет выйти туда и вывернуть душу перед незнакомцами.

Пайпер занимается стендапом уже почти десять лет. В конечном счёте ей комфортно с теми частицами себя, которыми она делится со сцены. Но приёмное отделение Центральной больницы Чикаго сильно отличается от её места за микрофоном. В этом холодном стерильном помещении ей кажется, будто отборные зёрна уязвимости, которые обычно делают её шутки меткими, вдруг застряли у неё в зубах.

— Не пойми неправильно, — ей нужно пояснить, объясниться. — Я люблю юмор. Я давно бы бросила, если бы это было не так. Но постоянно ощущаю, будто пытаюсь по кусочкам собрать карьеру из всякой всячины. Стендап, вроде того шоу, на которое ты пришёл, такие выступления у меня бывают очень редко.

Пайпер старается не обращать внимания на тянущее ощущение, когда он накладывает первый шов. Область и правда онемела, ей не больно, но от самой странности происходящего у неё стынет в жилах кровь. Она делает дрожащий вдох и пристально смотрит прямо перед собой, на постер об эболе⁶ на дальней стене.

— Чем ты ещё занимаешься, кроме стендапа?

Пайпер не может понять, доктор Харрисон действительно интересуется или просто пытается отвлечь от факта, что она буквально вот-вот вступит в эру косплея Франкенштейна. В любом случае, она охотно цепляется за брошенный спасательный круг беседы.

— В основном, я преподаю. Во «Втором городе» и iO⁷.

Сосредоточиться на своём хаотичном, порой совершенно непредсказуемом расписании оказывается заземляющим. Она мысленно открывает свой электронный календарь, пока он продолжает медленно и ровно, стежок за стежком, собирать её обратно.

— Да?

Ей нравится его голос. Он располагающий, интонации естественно тёплые, даже несмотря на лёгкую хрипотцу, которая, как она подозревает, от переработок.

— Какие именно занятия?

По тому, как он говорит, она понимает, что он тоже отсюда, со Среднего Запада, если не из самого города. По лёгкому, но заметному гласному сдвигу региона Великих озёр. По тому, как он обрубает гласную в слове «занятия».

— Детский скетчрайтинг и сценическая речь, оба я обожаю. Подростки по-особенному, странно смешные. Плюс, курсы по публичным выступлениям для взрослых, которые прекрасны по-другому. Очень приятно наблюдать, как у людей растёт уверенность одновременно с тем, как они начинают лучше владеть языком.

Пайпер не может пошевелить головой, доктор Харрисон мягко, но крепко удерживает её большой рукой, пока другой накладывает швы. Но иногда она смотрит на него периферийным зрением. Серьёзное лицо, лоб (очень мило) нахмурен от концентрации.

— И чем ещё?

— Мм?

— Ты сказала: «В основном, я преподаю», — поясняет он, ни на секунду не отрывая глаз от работы.

— А. Точно.

Её удивляет и впечатляет, что он так внимательно слушал.

— Ещё я пишу и выступаю в скетч-шоу каждое второе воскресенье. В этом — потрясающее чувство совместного творчества, как энергия меняется вместе с залом. Но стендап всё равно мой любимый, когда мне выпадает шанс им заниматься. Очищает, когда можешь проговорить на сцене всё, что происходит в жизни в данный момент.

Пайпер не может долго останавливаться мыслями на конкретном выступлении, которое видел доктор Харрисон, не испытывая желания сгореть дотла от стыда, но можно с уверенностью сказать, он знает о её первом тройничке больше, чем все её предыдущие доктора вместе взятые.

— Ты потрясающе этим занимаешься, — говорит доктор Харрисон, отступая и отрезая нить шва. — Я не понимаю, как ты можешь выйти на сцену вот так и…

— Опозориться? — мягко подсказывает Пайпер, привыкшая к тому, что её работу не воспринимают всерьёз.

— Что? — он замирает с рукой в сантиметре над тюбиком с антибиотиком. — Нет. Я имею в виду, откуда у тебя такая уверенность, чтобы быть настолько честной перед незнакомцами?

И она понимает, откуда этот вопрос. Легко представить, сколько сил ему стоит сохранять профессиональную отстранённость ради возможности выполнять свою работу.

— Думаю, потому что в конце концов я делаю это не ради публики, — пожимает плечами Пайпер. Она старается не шевелиться, пока он наносит мазь. — Наверное, звучит эгоистично. Типа, да, конечно, я надеюсь, что люди, которые приходят на мои выступления, смеются, хорошо проводят время и хотят увидеть меня снова. Но я бы не смогла этим заниматься, если бы это был единственный мотив, — она не может полностью отдавать и заработок, и самооценку на откуп чужим реакциям и при этом как-то продолжать вставать по утрам с кровати. — Я пишу о своей жизни, потому что так мне проще понять себя и, иногда, относиться к себе добрее. На сцене самый стыдный поступок, который я когда-либо совершала — не катастрофа. Это история. И если я её правильно рассказываю, она полна сочувствия. Если я рассказываю её правильно, — повторяет она, задумавшись. Она никогда прежде не разбирала своё творчество под таким углом. — Тогда ты там вместе со мной. Мы в этом вдвоём.

Доктор Харрисон ненадолго замолкает, закрепляя поверх швов стерильную повязку.

Пайпер всё больше уверена, что говорит о себе слишком много, что злоупотребляет выдержанной, тёплой манерой общения этого милого, горячего мужчины. Лицо у неё пылает так, что она всерьёз задумывается, не чувствует ли он жар сквозь перчатки.

— В смысле, я же, понятно, не доктор, — ей нужно, чтобы он понял, на необитаемом острове после авиакатастрофы её профессия мало кого спасёт. — Я же никому не спасаю жизнь.

— Ещё как можешь, — возражает доктор Харрисон.

Пайпер хочется рассмеяться, но воздуха не хватает. В груди вспыхивает маленький всполох злости.

— Пожалуйста, не заговаривай мне зубы.

Это вечная проблема её работы. Мужчины узнают, что она комикесса, и будто не могут сдержаться, обязательно нужно отпустить шуточку.

С этим лицом, этим телом и этим голосом парень напротив может многое списать на обаяние. И чёрт побери, врач приёмного отделения? Ты издеваешься? Но никому не нравится, когда с ним говорят свысока.

Если следующее, что он скажет, будет — «Смех — лучшее лекарство», Пайпер точно не засмеётся.

Вместо этого доктор Харрисон отступает на шаг, выглядя искренне удивлённым тем, как резко поменялся её тон.

Его тёмные брови сходятся.

— Ты думаешь, я шучу?

— Да, — отвечает Пайпер, теперь уже не так уверенно.

— Моя работа… — он делает глубокий вдох. И Пайпер клянётся, что слышит в этом вдохе, насколько плохо он спал прошлой ночью. — Мне очень важно то, чем я занимаюсь. Но это тяжело. Психически. Физически. Это — груз.