Розелла Посторино – Дегустаторши (страница 42)

Затаив дыхание, я потихоньку подняла голову, но он смотрел мимо. Остальные в замешательстве переглядывались: какая еще Эдна, никого из нас так не зовут, что все это значит? Копфштейн, – сказал лейтенант, – похоже, еврейка. Все по очереди привычно сложили приборы на края тарелок и скрестили руки на животе. Эльфрида тоже отложила вилку, хотя успела наколоть на нее кусок пирога, потом, словно передумав, снова схватила ее, сунула пирог в рот и принялась медленно жевать. Я была потрясена такой наглостью, но Эльфрида ничего не боялась: она всегда делала то, что не дозволялось никому другому, даже эсэсовцам, хотя это и подрывало их самооценку.

Циглер дал ей закончить (что за игру он вел?) и, когда тарелка Эльфриды опустела, повторил:

– Эдна Копфштейн!

Я вскочила с места так резко, что опрокинула стул.

– Не пытайся меня превзойти, берлиночка, – усмехнулась Эльфрида, направляясь к лейтенанту.

– Пошли, – велел тот, и она двинулась следом, даже не обернувшись.

Была суббота, вечером нас отпускали по домам.

Автобус отправился без Эльфриды.

– Где же она? – спросила Лени. – Странная такая: не пришла ни на обед, ни на ужин…

– Думаю, завтра она все расскажет, – пыталась успокоить ее я.

– И кстати, кто такая эта Эдна Копфштейн? Что с ней не так?

– Не знаю, Лени, откуда мне знать?

– Может, это опять по поводу Эрнста, как считаешь?

– Нет, вряд ли.

– А почему ты вдруг вскочила, Роза?

Я отвернулась к окну, и Лени сдалась. Мы все были расстроены. Время от времени Августина поглядывала на меня со своего сиденья и отрицательно мотала головой, как бы говоря: «Да нет, не может быть, поверить не могу, еврейка, но ты-то, Роза, ты откуда об этом узнала». Как бы говоря: «И что нам теперь делать, раз все открылось, ты понимаешь, что нам теперь делать?»

На следующий день, проезжая то место, где обычно садилась Эльфрида, автобус не притормозил и даже не просигналил.

В столовой нам объявили, что в понедельник фюрер уезжает: его не будет десять дней и в эти десять дней нас не ждут в казарме. Ни в ту ночь, ни позже Циглер у моего окна не появлялся. От Эльфриды вестей не было.

Поговорив с несколькими солдатами, с которыми она не переставала общаться (неизвестно, был ли среди них Хайнер: случай явно получил широкую огласку), Улла узнала, что Эрнст на каждом углу твердит: «С чего вы поверили этой дряни? Знаете, что она сделала? Отвела одну из девиц на аборт к человеку, живущему в лесу, и никто не знает, что это за человек, почему он скрывается, – может, дезертир или враг рейха?»

Об этом ему рассказала Лени, то ли хвастаясь, то ли наивно пытаясь соблазнить: должно быть, вся история показалась ей чем-то вроде приключенческого романа. Тогда она еще доверяла Эрнсту.

Циглер отправился к Хайке домой и несколько часов допрашивал ее. Когда он стал угрожать детям, та призналась: «В Герлицком лесу, у озера Тухель».

Документов у человека не оказалось, но в СД без труда выяснили, что он был одним из тех врачей-евреев, кто попал под запрет на профессию; и как ему только удавалось сводить концы с концами? Эльфрида знала его всю жизнь: это был ее отец.

Мать, чистокровная немка, хотела с ним развестись, но Эльфрида, еврейка-полукровка, от отца отказываться не стала, хотя и не жила с ним. Несколько лет назад, еще в Данциге, одна женщина, дружившая с их семьей, отдала Эльфриде свое удостоверение личности. С помощью пятновыводителя они удалили чернила, затем переписали дату рождения, заменили фотографию, кисточкой дорисовали круг вокруг свастики и крылья орлу. Так Эдна Копфштейн стала Эльфридой Кун.

Целый год ей удавалось водить эсэсовцев за нос. Враг жил у них в доме, и Эльфриду каждый день от души кормили завтраками, обедами и ужинами в полной уверенности, что она – одна из них.

Должно быть, она жила в постоянной тревоге, расплачиваясь за каждый глоток страхом разоблачения, за каждый рейс автобуса – чувством вины перед теми, кого навсегда увезли на поезде, теми, кто оказался недостаточно хитер, кто слишком плохо умел лгать: это ведь не каждому дается.

Может, после войны она вновь взяла бы свое имя, восстановила документы и потом долго вспоминала бы о благородстве своих спасителей во время войны. Конечно, те страшные годы являлись бы ей в ночных кошмарах, и, чтобы прогнать их, она рассказывала бы об этом внукам за ханукальным столом – хотя нет, наверное, молчала бы, как и я.

И если бы она не попала на эту службу, то, может, осталась бы жива. Но Эльфриду отправили в лагерь вместе с отцом.

Об этом мне рассказала Герта, наслушавшись рассказов у колодца, в очереди за водой: история еврейки, которой удалось обмануть нацистов, мигом облетела всю деревню. Выходит, в Гросс-Парче, в Растенбурге, в Краузендорфе все это время знали о нас и о нашей работе?

«Депортировали», – подтвердила Герта, не ставшая на этот раз закусывать верхнюю губу и поэтому в кои-то веки походившая не на черепаху, а на отчаявшуюся мать. В ее жизни уже случилось большое несчастье, потеря Грегора, и на сочувствие просто не осталось сил.

Я выскочила из дома, громко хлопнув дверью. Было уже поздно. «Ты куда?» – крикнул вслед мне Йозеф, но я уже не слышала: шла без цели, куда несли обезумевшие ноги, и надеялась только, что усталость со временем утихомирит гнев.

Гнезда на телеграфных столбах опустели: аисты уже не вернутся в Восточную Пруссию, они изменят привычные маршруты, навсегда позабыв об этом нездоровом месте, где нет ничего, кроме непереносимой вони гнилых болот.

Я шла, не останавливаясь ни на секунду, и только думала: «Зачем, зачем ты это сделала? Что тебе стоило промолчать? Неужели так важно было отомстить за Лени, которая не хотела быть отомщенной?»

Должно быть, это невыносимое чувство вины – я выжила, они погибли, – толкнуло Эльфриду на поступок, в ее положении равносильный самоубийству. Или всему виной трагическая ошибка, бессознательный импульс, ставший для нее фатальным, – тот же импульс, который она не смогла подавить, когда прижала меня к стене с осыпавшимся кафелем? Только теперь я поняла, что именно она чувствовала, как жила, постоянно страшась разоблачения. Может, в тот день, в уборной, она меня проверяла? Или, как дикий зверь, посаженный в клетку, стремилась вырваться, искала любой способ открыть двери, даже если бы те открылись вовсе не для того, чтобы ее выпустить? Или у нее, недоверчивой и гордой, просто не нашлось другого способа сблизиться со мной?

Мне не довелось разделить ее участь: я была спасена. В то же время я доверилась Циглеру, а он меня предал. Такая уж работа, он и не скрывал. В конце концов, в любой работе приходится чем-то жертвовать. Работа – это рабство: ты должен играть свою роль, двигаться в нужном направлении, иначе сойдешь с рельсов, останешься за бортом.

Я ведь тоже работала на Гитлера. И Эльфрида, которая, даже попав в волчье логово, не теряла надежды выкарабкаться. Не знаю, привычка ли скрываться подарила ей ложное чувство безопасности и заставила ошибиться, или она, не в силах больше лгать, решила положиться на удачу.

Все мы оказались в волчьем логове не по собственной воле. А Волк никогда нас не видел. Он не знал о нас ровным счетом ничего, хотя переваривал одну с нами пищу и так же опорожнял кишечник, присев на корточки в своем Вольфсшанце, начале и конце всего сущего. Возможно, Эльфрида тоже была там, запертая в каком-нибудь бункере, ожидавшая своей судьбы.

Я брела вдоль железной дороги, по высокой траве, коловшей мне ноги, миновала дощатый переезд, над которым крест-накрест были прибиты две красно-белые рейки, и ни разу не обернулась. Рельсы невозмутимо бежали вдаль, время от времени прорезая островки лиловых цветов: не привычный клевер, а что-то изломанное, некрасивое, неспособное меня остановить. Я следовала своему курсу с точностью и осторожностью лунатика, до самых границ логова. Мне хотелось пересечь их, углубиться в пульсирующее сердце леса, раз и навсегда став его частью, как железобетонные бункеры, желто-зеленая камуфляжная штукатурка и деревья на крышах, чтобы ненасытная утроба Вольфсшанце поглотила меня: наверное, когда через тысячи лет она исторгнет мои бренные останки, я буду всего лишь компостом.

Раздавшийся выстрел прервал мое забытье. Я пошатнулась и упала.

– Кто идет? – послышался окрик.

Я вдруг вспомнила про мины, которые упоминал Циглер: где они были, эти мины, почему я не взлетела на воздух?

– Руки вверх!

А если бы я пошла другой дорогой? Должна же быть здесь хоть одна не заминированная дорога, как-то же Циглер попадал внутрь?

– Стоять! Не двигаться!

Предупредительный выстрел в воздух: все-таки они здесь довольно дружелюбны.

Эсэсовцы вышли навстречу, дула винтовок смотрели мне в лицо. Я опустилась на колени, подняла руки и как можно громче прокричала:

– Меня зовут Роза Зауэр, я работаю на фюрера, я просто гуляла в лесу, не стреляйте, я пробую еду для Гитлера.

Меня схватили, приставили к затылку винтовку, орали, я уже не помню что именно, один гневный голос мешался в голове с другим, я видела только широко открытые рты, чувствовала, как руки хватают меня и остервенело тащат. Должно быть, меня отведут в Вольфсшанце и тоже запрут в каком-нибудь бункере.

Где ты, Йозеф, наверное, обыскался меня? А Герта все сидит в кухне, стиснув узловатые пальцы, и ждет меня – или одного Грегора, которого будет ждать всю оставшуюся жизнь. Но уже стемнело, у ее сына явно не будет аппетита, да и я не голодна.