Розелла Посторино – Дегустаторши (страница 25)
Дверь во двор была закрыта, снаружи дежурил охранник. То ли в коридоре, то ли в кухне временами слышался голос Циглера, хотя за рыданиями и топотом сапог я не могла разобрать слов. Но сам по себе этот голос отнял у меня остатки сил. Страх смерти, точно рой муравьев, проник в мое тело, закопошился под кожей, и я опять потеряла сознание.
Помощники Крумеля принесли тряпку, вымыли пол и застелили его старыми газетами, но влага только усилила вонь от наших перепачканных лиц и одежды; затем они оставили ведро и ушли вместе с охранниками. Щелкнул замок.
Августина подергала ручку, но тщетно.
– Эй, там! Дверь-то откройте! Вы чего это?
Остальные потихоньку собрались вокруг – помертвевшие лица, трясущиеся губы.
– Зачем им нас запирать?
Я попыталась подняться, но сил по-прежнему не было.
Августина от души пнула дверь, остальные забарабанили ладонями, кулаками, потом Хайке от отчаяния, которого я не ожидала в ней увидеть, принялась биться головой. Снаружи послышались угрозы, и все, кроме Августины, замерли.
Расстроенная Лени подошла ко мне и присела рядом. Я не могла говорить, но ей нужна была поддержка.
– Вот оно и случилось. Нас отравили.
–
– Неправда, – воскликнула Лени, – меня тошнит!
– А почему, думаешь, нам всегда дают пробовать разные блюда? Зачем нас разделили на группы, идиотка?
Августина на секунду задумалась, потом обернулась к ней.
– Это правда, вот только твоя подружка, – она кивнула в сторону Теодоры, – ела фенхелевый салат с сыром, а Роза – томатный суп и пирог, да и то совсем чуть-чуть. Но сознание потеряли обе.
Меня согнул пополам очередной приступ рвоты. Прохладная рука Лени коснулась лба. Я оглядела перепачканное платье, потом с трудом подняла голову.
Хайке сидела за столом, закрыв лицо руками.
– Я хочу вернуться к детям, – причитала она, – хочу снова их увидеть.
– Тогда помоги мне! Высадим наконец эту проклятую дверь! – потребовала Августина. – Давайте, дружно!
– Они нас попросту поубивают, – вздохнула Беата: ей тоже не терпелось вернуться к своим близняшкам.
Хайке вскочила и снова присоединилась к Августине, но вместо того, чтобы колотить в дверь, завопила:
– Я здорова, симптомов отравления нет, слышите? Выпустите меня!
Я замерла. Августина высказала вслух то, над чем я и сама ломала голову: раз мы ели разную пищу, последствия не могут быть одинаковыми. Какое бы блюдо ни было отравлено, кто-то умрет, остальные – нет.
– Может, нам пришлют врача и он нас спасет? – жалобно спросила Лени, не уверенная, что опасность для нее миновала.
«Только вот поможет ли врач», – мелькнуло у меня в голове.
– А для чего им нас спасать? – вскинулась наконец Эльфрида: ее всегдашняя броня, казалось, дала трещину. – Мы им не нужны, главное – узнать, какое из блюд отравлено. Сделают завтра вскрытие той, что помрет, и дело с концом.
– Но если хватит и одной, той, что… – обиженно надула губки Лени, – нам-то зачем здесь сидеть?
Она даже не поняла, какую мерзость ляпнула. Это все равно что заявить: давайте по-быстрому выберем жертву и разойдемся по домам. Только вот кого выбирать? Ту, что послабее, или ту, у которой симптомы очевиднее? Бездетную или не местную? Или главное, чтобы не подругу? Может, посчитаемся –
Я вот из Берлина, детей нет, еще и с Циглером переспала – хотя этого Лени, к счастью, не знает. И не считает, что я заслуживаю смерти.
Сейчас бы помолиться, но как осмелиться? Разве я имею право обращаться к Богу? Я ведь не делала этого уже несколько месяцев, с тех пор, как потеряла мужа. Может, когда-нибудь, сидя у камина на даче, Грегор вдруг хлопнет себя по лбу. «Кажется, я вспомнил, – скажет он матрешке, – где-то есть женщина, которую я люблю и к которой должен вернуться».
А мне не хотелось умирать, если он был жив.
На отчаянные крики Хайке эсэсовцы не ответили, и она снова села за стол.
– Чего они ждут? Что хотят с нами сделать? – набросилась на нее Беата, словно Хайке могла это знать, но та не слышала: надо спасать шкуру, свою шкуру, вот и все.
Лени забралась под стол, бормоча что-то про тошноту, даже засунула два пальца в рот и издала булькающий звук, но ее так и не вырвало. Теодора скорчилась на полу в позе эмбриона: Сабина поддерживала ей голову, а Гертруда, тяжело дыша, нависала сверху. У Уллы разболелась голова, Августине хотелось в уборную. Она уговаривала Эльфриду прилечь рядом со мной: «Я помогу, обопрись на меня», – но та совсем забилась в угол и время от времени, отвернувшись, утирала подбородок тыльной стороной ладони: ее тоже мутило. Я была совершенно разбита, даже сердце стучало едва-едва.
Не знаю, сколько времени прошло – минуты? часы? – но в какой-то момент дверь открылась.
Вошел Циглер, за ним – еще один мужчина и девушка в белых халатах: серьезные взгляды, темные чемоданчики. Что в них? «Позовите врача», – кричала Лени. Пожалуйста, вот вам врач. Но ей самой не верилось, будто он станет нас спасать. Чемоданчики легли на стол, щелкнули замки. Эльфрида была права: зачем лечить? Они даже не удосужились дать нам воды или измерить температуру, а попросту заперли нас в ожидании развития событий, надеясь хотя бы так выяснить, откуда взялась убивающая нас отрава. А может, уже выяснили, и тогда мы, зараженные, им больше не нужны.
Мы замерли – мелкие грызуны лицом к лицу с хищниками. «Зачем нам пробовальщица, если она ничего не пробует?» – сказал Циглер. Если уж умирать, то поскорее: прибраться, продезинфицировать, распахнуть окна, впустив свежий воздух, – всем этим можно заняться и позже. Будьте милосердны, оборвите агонию! Или люди для вас хуже бессловесной скотины?
Подошел врач.
– Что вам нужно? Не трогайте меня! – свистящим шепотом закричала я.
Циглер обернулся, нагнулся ко мне, схватил за руку. Его лицо было в считаных сантиметрах от моего, совсем как ночью, он чувствовал мой запах, но вряд ли стал бы меня целовать.
– Заткнись и делай то, что говорят! – велел он и добавил, поднявшись: – И вы все заткнитесь.
Лени под столом съежилась, обхватив голову руками, будто, согнувшись в три погибели, могла стать размером с платок и спрятаться в собственном кармане. Доктор коснулся моего запястья, приподнял веки, приложил стетоскоп к спине, чтобы послушать дыхание, потом осмотрел Теодору, а медсестра тем временем смочила мне лоб влажным бинтом и принесла стакан воды.
– Я уже сказал: мне нужен список того, кто что съел, – деловито объяснил врач, направляясь к двери. Циглер и девушка последовали за ним; снова щелкнул замок.
Зуд под кожей стал невыносимым. Мы с Эльфридой ели суп и тот сладкий пирог. Значит, нам обеим уготована одна судьба. Я понесу наказание за то, что связалась с Циглером, но Эльфрида-то в чем виновата?
«Бог – извращенец, или же его просто нет», – говорил Грегор.
Снова начались спазмы. Я изрыгала пищу Гитлера, которой Гитлеру уже никогда не попробовать, и слышала собственные стоны – гортанные, непристойные, нечеловеческие. Но разве во мне осталось хоть что-то человеческое?
И вдруг меня как громом поразило – я вспомнила русскую примету, о которой упоминал в последнем письме Грегор: пока женщина верна, солдату не быть убиту. «Остается только надеяться на тебя», – писал он. Я никогда не оправдывала его надежд, но он этого так и не понял, он мне доверял – и умер. Мой Грегор умер из-за меня.
Пульс снова замедлился, дыхание прервалось, звуки становились все тише, пока совсем не исчезли: наступила тишина. Потом остановилось и сердце.
Меня разбудили выстрелы.
Дверь во двор по-прежнему была закрыта, а солнце уже зашло: должно быть, Йозеф пошел меня встречать, а Герта то и дело выглядывает в окошко.
– Нам в уборную надо! Откройте! – Августина все стучала в дверь, которую ей никто так и не помог выломать. Никто не отвечал. Тогда она решительно направилась к стоящему возле меня ведру.
– Куда ты его понесла?
– О, Роза, ты очнулась? – удивилась Августина. – Как себя чувствуешь?
– Который час?
– Время ужина давно прошло, но нам ничего не принесли, даже воды, – все как сквозь землю провалились. Лени меня совсем извела: рыдает белугой. Скоро у нее тоже начнется обезвоживание, хотя тошноты нет. Здорова как корова. Ну и я тоже, – добавила она, словно извиняясь.
– А Эльфрида где?
– Вон там. Спит.
Я подняла голову: Эльфрида так и лежала на боку, загорелое лицо казалось неестественно бледным, как у мраморной статуи.
– Роза! – воскликнула Лени. – Тебе лучше?
Совершенно вымотанная Августина, кряхтя, присела на корточки над ведром, следом сдались и остальные. Впрочем, на всех ведра все равно бы не хватило, кому-нибудь пришлось бы мочиться в трусы или на вонючий, недавно вытертый пол. Почему мы все еще заперты? Может, казармы давно эвакуировали, а нас бросили? Висок снова начал пульсировать. Я подумала, что, если сейчас вскрыть замок, можно сбежать и никогда больше не возвращаться. Но нет, охранники, конечно, были начеку, наверняка получив четкий приказ: «Не открывать», – и, не в силах справиться с десятком измученных женщин, решили ничего не предпринимать до дальнейших распоряжений.
Я с трудом поднялась и, шатаясь, направилась к ведру. Августина помогла мне: им с Беатой пришлось держать меня под руки. В этом не было ничего унизительного, ведь сдалось только мое тело, не дух. А мне вдруг вспомнилось такое же ведро в подвале на Буденгассе. И мама.