Розелла Посторино – Дегустаторши (страница 19)

– Она очень добра, – твердо сказала я, – особенно к моему свекру.

– Подумать только! – фыркнула Августина. – Просто чванливая аристократка! А носу из замка не кажет потому, что считает себя лучше нас.

– Не важно, что там считает баронесса, – перебила ее Улла. – Главное, что ты, Роза, обязательно должна пойти. Сделай это для меня, а? Потом расскажешь.

– О ней?

– Да, конечно, но еще о замке, о том, на что похожи эти приемы, как люди одеваются в таких случаях… Кстати, что ты наденешь? А прическу, – кивнула она, заправляя за ухо непослушную прядь, – прическу я тебе сделаю.

Лени вызвалась помогать: новая игра сразу ее увлекла.

– А с чего это она решила отправить тебе приглашение? Что вам с ней делить? – продолжала ворчать Августина. – Так ты совсем зазнаешься.

– Раньше не зазнавалась, а теперь вдруг зазнаюсь?

Но она уже меня не слушала.

Поскольку у меня не было кавалера, Йозеф, невзирая на сопротивление Герты, считавшей, что я должна забыть о приеме, предложил пойти со мной. Он раз за разом повторял, что я имею право хоть немного отвлечься. Но мне не хотелось отвлекаться, и мои права меня тоже не заботили. Несколько долгих месяцев отвлекала боль, поглотившая меня целиком. Не она стала частью моей натуры – это я стала ее частью.

В субботу, около половины седьмого, Улла влетела в дом в подаренном мною платье и с горстью бигуди в сумке.

– Ты его все-таки надела… – только и смогла сказать я.

– Сегодня же праздник! – улыбнулась Улла.

Вскоре подошли и Лени с Эльфридой, всего полчаса назад тепло распрощавшиеся со мной в автобусе. Лени, конечно, пришла бы, несмотря ни на что. Но Эльфрида? Что ей делать на кухне, которую Улле взбрело в голову превратить в салон красоты? Она и слова не сказала о приглашении на прием, а теперь, надо же, пришла помогать. Эльфрида впервые была у меня дома, и я оказалась к этому не готова: наша близость совершалась в укромных уголках вроде казарменной уборной – слабость, брешь в обороне, которую мы боялись признать даже внутри себя. Ей не было места вдали от давящей атмосферы и строгого распорядка проб, и меня это смущало.

Я нерешительно предложила девушкам располагаться: боялась, что Герта не будет рада их приходу. Она считала, что наше скорбное и мрачное времяпрепровождение свидетельствует о преданности Грегору, а потому устроила в доме настоящий культ сына, который рано или поздно вернется. Малейшее отступление от ритуалов было бы святотатством. Раз она не смогла заставить себя дойти до замка, радостное щебетание Уллы точно ее расстроит.

Вопреки моим опасениям, свекровь вовсе не казалась недовольной – наоборот, всячески выказывала любезность и очень старалась выглядеть гостеприимной хозяйкой, хотя, как обычно, сомневалась, что у нее получится. А вот я чувствовала себя совершенно потерянной. Платье, которое надела Улла, я давным-давно не носила; ткань, слишком плотная для теплого мая, обтягивала сейчас тело другой женщины… И все-таки это было мое прошлое, моя история.

Герта вскипятила воду для чая и достала из серванта парадные чашки.

– Печенья вот только нет, – извинилась она. – Знала бы, что-нибудь да испекла бы.

– Зато есть варенье, – пришел на помощь Йозеф. – И свежий хлеб, такого нет ни у кого, кроме Герты.

Все, как в детстве, уплетали хлеб с вареньем, и я вдруг поняла, что до этого дня мы ели вместе только в столовой. Интересно, они тоже думают об отраве всякий раз, когда подносят кусок ко рту? «Есть – значит бороться со смертью», – говорила мама. Но только в Краузендорфе я поняла, что это правда.

Покончив с бутербродом, Лени рассеянно облизнула палец и взяла второй бутерброд.

– Смотрю, тебе нравится? – усмехнулась Эльфрида.

Лени покраснела так, что захихикала даже Герта, а она не смеялась уже много месяцев.

Но Улле уже не терпелось заняться прической. Отставив недопитый чай, она попросила у Герты миску, набрала воды и, устроившись у меня за спиной, плеснула мне на голову.

– Холодная! – взвизгнула я.

– А ну не вертись!

Зажав губами пару заколок, Улла принялась накручивать пряди волос на цилиндрики бигуди: одни потолще, другие потоньше. Время от времени я оборачивалась, пытаясь подглядеть, что там происходит (очень уж серьезный был у нее вид), но Улла мягко толкала меня в затылок: «Дай доделать».

Когда мы с Грегором еще не были женаты, я ходила к парикмахеру почти еженедельно: вдруг Грегору придет в голову пригласить меня на ужин? И пока мастера колдовали со щетками и горячими ножницами, я болтала с другими клиентками, неподвижно сидевшими перед большим, во всю стену, зеркалом. Насмотревшись на собственные лица в ореоле заколок и шпилек, порой с висящей поперек лба расческой, порой наполовину скрытые за водопадом перекинутых вперед прядей, мы уже ничего друг от друга не скрывали. Успевшие выйти замуж рассказывали, на что им приходится идти, чтобы сохранить брак, а я говорила о том, какой удивительной бывает влюбленность. Слушая меня, одна дама в возрасте доверительно шепнула: «Не хочу изображать Кассандру, милочка, но поверь мне, любовь не длится вечно».

Что за странные воспоминания иногда всплывают. Может, все дело в невероятной компании – Лени, Эльфрида, Улла, Герта и Йозеф, – собравшейся в доме, где прошло детство Грегора. И вместе с ними на кухне моих свекров сидела я. Та самая женщина, что когда-то жила в столице и каждую неделю тратилась на парикмахера. Настолько наивная, что пожилые дамы считали своим долгом начать разочаровывать ее – в небольших дозах, только для ее же блага.

От беспричинной тревоги у меня взмокли ладони, и я попыталась отвлечься.

– Йозеф, а почему бы тебе не рассказать Улле о замке и саде?

– Да, пожалуйста! – подхватила та. – Как бы мне хотелось увидеть все это своими глазами! Большой там сад? Наверняка много скамеек, беседок… Может, даже фонтаны есть?

Но не успел Йозеф открыть рот, как Лени захлопала в ладоши:

– И лабиринт, да? Обожаю садовые лабиринты!

Свекор улыбнулся:

– Нет, лабиринта нет.

– А наша малышка все в сказки верит, – прыснула Эльфрида.

– И что в этом плохого? – Лени обиженно поджала губы.

– Ну, если ты с самого рождения живешь возле замка, у тебя, наверное, нет выбора, – вмешалась Улла.

– А ты сама откуда, Эльфрида? – спросила Герта.

Та заколебалась, но все-таки ответила:

– Из Данцига.

Значит, я была права: она тоже городская. Как же вышло, что за все эти месяцы я так этого и не выяснила? Наверное, было неудобно спрашивать.

В 1938-м мы с Грегором останавливались в Данциге по пути в Цоппот. Кто знает, может, гуляя по улицам, я даже встречалась с Эльфридой, еще не представляя, что через несколько лет мы разделим и стол, и судьбу.

– Непросто, должно быть, – посочувствовал Йозеф.

Эльфрида кивнула.

– А здесь с кем живешь?

– Одна. Лени, не нальешь мне еще чаю?

– Давно?

Герта хотела быть вежливой, но вопрос прозвучал бестактно, и Эльфрида громко хлюпнула носом, будто простыла: так она вздыхала. Я до сих пор иногда слышу этот звук зимними вечерами.

– Готово! – объявила Улла, натянув мне на голову зеленую сеточку. – Только, пожалуйста, не трогай.

– Зудит же…

– Руки прочь! – Заметив, что я хочу почесаться, Улла шлепнула меня по руке, и все рассмеялись; даже Эльфрида.

К счастью, вопрос Герты не сильно ее задел, просто она твердо, даже грубо оберегала свою личную жизнь, впуская в нее людей по своему выбору. Мне почему-то казалось, что меня она бы не отвергла.

Неловкость загладили, и на миг мы стали теми, кем были, – четырьмя молодыми женщинами, наводящими красоту. А потом, словно дождавшись подходящего момента – если он вообще может быть в таких случаях, – Лени спросила:

– Покажешь мне Грегора?

Герта вздрогнула. Повисла тягостная тишина. Я резко поднялась и, не сказав ни слова, направилась в комнату.

– Ой, простите, – пробормотала Лени, – не нужно мне было…

– Да как тебе вообще в голову взбрело? – услышала я голос Эльфриды.

Остальные подавленно молчали.

Через пару минут я вернулась в кухню, отодвинула чашки в сторону и выложила на стол альбом с фотографиями. Герта затаила дыхание, Йозеф отложил трубку – так, словно благоговейно снял перед Грегором шляпу.

Я принялась быстро листать переложенные калькой страницы, пока не нашла то, что искала. На одном снимке он сидел в шезлонге на заднем дворе, в галстуке, но без пиджака, на другом – лежал прямо на траве: мешковатые пумпы[10] до колена, две пуговицы на рубашке расстегнуты. А рядом я в полосатом платочке – это снимали прямо здесь, в наш первый совместный приезд.

– Это он? – на всякий случай спросила Улла.

– Да, – почти неслышно ответила Герта и закусила верхнюю губу, став похожей на древнюю черепаху – и на мою маму.

– Чудесная пара.