Розелла Посторино – Дегустаторши (страница 14)

Лицо Герты постепенно расслабилось, но тут же снова исказилось.

– Где Йозеф?

– Сейчас позову, ладно? А ты пока попей. – Я пододвинула ей стакан.

– Где Йозеф? – снова спросила она.

Я выскочила из дома и побежала через деревню к замку Мильдернхаген, мимо тонких, стройных деревьев с редкими ветвями, замшелых черепичных крыш, недоуменных гусей за сетчатыми изгородями, женщин в окнах и велосипедиста, который умудрился на полном ходу снять шляпу, приветствуя меня, хотя я его даже не разглядела. Аист, свивший гнездо на телеграфном столбе, вскинул клюв к небу, словно молился – но точно не за меня.

Приникнув к воротам, вся взмокшая от пота, я позвала Йозефа. Разве уже и аисты прилетели, так рано? Скоро весна… Вот только Грегор не вернется. Он ведь был моим мужем, моим счастьем. Не играть мне больше с мочками его ушей, а ему не уткнуться лбом мне в грудь, не обнять, не погладить по спине. Он никогда не прижмется щекой к моему животу, не возьмет на руки нашего ребенка, не расскажет о своих детских деревенских проказах: целыми днями на дереве, потом бомбочкой в озеро, в ледяную воду, и плавать до посиневших губ. Мне вдруг остро захотелось вложить пальцы ему в рот и наконец-то почувствовать себя в безопасности.

Обхватив руками решетку, я закричала снова. «Кто там, что надо?» – послышался голос. Я пробормотала, что ищу садовника, я его невестка, и не успела калитка отвориться, как я уже неслась сама не зная куда, пока не услышала голос Йозефа и не бросилась ему навстречу, протягивая письмо.

– Пойдем домой, пожалуйста, матушке без тебя никак.

Заслышав шаги по дорожке, мы обернулись.

– Йозеф?

Рыжеволосая женщина с бледным округлым лицом придерживала край подола, словно долго бежала. Едва накинутое пальто соскользнуло с плеч, открыв бордовый рукав платья.

– Баронесса…

Извинившись за беспокойство, свекор в двух словах объяснил, что случилось, и попросил разрешения уйти. Она подошла ближе и взяла его за руку, будто опасаясь, что один он не сможет совладать с чувствами.

– Мне очень жаль. – На ее глазах блеснули слезы, и Йозеф тоже расплакался.

Я никогда раньше не видела, как плачет старик. Это был беззвучный крик, от которого заскрипели все суставы, словно тело одновременно разбили остеопороз, хромота и паралич. Крик отчаяния от собственной дряхлости и беспомощности.

Баронесса попыталась было утешить его, но вскоре сдалась и теперь ждала, пока приступ не пройдет.

– Вы же Роза, да?

Я кивнула. Откуда она вообще обо мне знает?

– Жаль, что мы встретились в такой печальный момент. Знаете, а я ведь очень хотела с вами познакомиться, Йозеф мне столько всего рассказывал…

Я не успела поинтересоваться, почему ей захотелось со мной знакомиться, что именно он рассказал, да и вообще, с чего бы ей, баронессе, так часто беседовать с садовником. В конце концов свекор высвободил свои узловатые пальцы, вытер слезы с редких ресниц и снова попросил разрешения уйти. Даже не знаю, сколько раз он извинился перед баронессой и сколько раз потом извинился передо мной по дороге домой.

Вот я и вдова. Нет, неправда: Грегор не умер, мы просто не знали, где он и придет ли когда-нибудь. Сколько их, пропавших без вести, вернулось из России с начала войны? У меня не было даже креста, к которому я могла бы раз в неделю класть букетик свежих цветов – только детская фотография с прищуренными от солнца глазами, но без тени улыбки.

Я представила, как он лежит на боку посреди заснеженного поля, протянув руку к моему далекому, недосягаемому запястью, но пальцы снова и снова хватают лишь пустоту; он не умер, просто лег поспать, не в силах сопротивляться усталости, а вот товарищи не стали ждать, даже тот неблагодарный сосунок, и теперь он замерзает. Скоро придет тепло, ледяная глыба, бывшая когда-то моим мужем, растает, и тогда, может быть, какая-нибудь красотка-матрешка с румяными щеками разбудит его поцелуем. С ней он начнет новую жизнь, наделает детишек по имени Юрий или Ирина, будет потихоньку стареть на даче, а иногда перед камином чувствовать что-то такое, чего не сможет объяснить. «О чем думаешь?» – спросит его матрешка. «Да вроде я забыл что-то… или, скорее, кого-то, – ответит он, – только не знаю кого».

Или годы спустя из России придет письмо: мол, тело Грегора Зауэра найдено в братской могиле. Как они догадались, что это именно он? И откуда нам знать, что они не ошиблись? Но нет, мы, конечно, поверим: что еще остается?

Когда подъехал эсэсовский автобус, я с головой накрылась одеялом.

– Роза Зауэр, на выход, – послышалось снаружи.

Вчера за ужином в Краузендорфе мне не удалось съесть и кусочка: я была настолько потрясена, что тело отторгало пищу, а не переваривало. Заметила это только Эльфрида:

– Что с тобой, берлиночка?

– Ничего, – ответила я.

Она нахмурилась, взяла меня за руку:

– Роза, у тебя точно все в порядке?

Я отвернулась; еще одно такое прикосновение вмиг прорвало бы плотину, стоявшую на пути слез.

– Роза Зауэр? – повторили снаружи.

Я прислушивалась к рокоту мотора, пока тот не стих, но не шевелилась. Куры тоже и глазом не повели: за прошедшие месяцы Мурлыка приучил птиц молчать, и теперь одно его присутствие успокаивало их. А к скрежету колес по гравию в этом доме уже привыкли все.

В дверь моей комнаты тихо постучали, потом Герта позвала меня по имени. Я не ответила.

– Йозеф, сюда, скорей. – Она подошла к кровати, откинула одеяло и потрясла меня за плечо, но сразу поняла, что я жива и в сознании. – Ты что же это удумала, а, Роза?

В отличие от Грегора, я не пропала без вести. Я просто никак не реагировала.

– Что там еще? – пробурчал Йозеф. В этот момент громыхнула дверь, и свекор бросился открывать.

– Не пускайте их, – шепотом взмолилась я.

– Да что ты такое говоришь? – воскликнула Герта.

– Ладно, как знаешь, мне все равно. Я слишком устала.

На лбу Герты, между бровями, залегла узкая вертикальная складка, какой я раньше никогда не видела. Не от страха, а от возмущения: как не стыдно изображать смертельную слабость, когда ее сын неизвестно где, может, даже умер! С такими играми я ставила под угрозу не только себя, но и обоих стариков.

– Вставай! Ну пожалуйста!

Герта явно вспомнила про две сотни марок в месяц, но я изо всех сил вцепилась в край одеяла. Она попыталась меня погладить, но тут в комнату ворвался эсэсовец:

– Зауэр!

Начинается…

– Хайль Гитлер! – наигранно выкрикнула Герта. – Простите, сегодня моей невестке нездоровится. Но она уже одевается и выходит.

Я даже головы не подняла: не из протеста, просто сил не было. Йозеф печально кивнул мне из-за спины эсэсовца.

– Может быть, выпьете пока что-нибудь? – заискивающе поинтересовалась Герта у гостя в форме, на этот раз мгновенно вспомнив о приличиях. – Давай, Роза, поспеши.

Я молча уставилась в потолок.

– Роза! – умоляющим тоном повторила свекровь.

– Не могу, клянусь. Йозеф, ну хоть ты ей скажи!

– Роза! – Голос Йозефа сорвался.

– Я слишком устала. Особенно от вас, – тихо сказала я, глядя эсэсовцу прямо в глаза.

Тот оттолкнул Герту, сдернул с меня одеяло, за руку стянул с кровати на пол и одним движением вытащил из кобуры пистолет. Куры по-прежнему помалкивали, не чувствуя опасности.

– Надевай туфли, не то поедешь босиком, – велел он наконец, брезгливо вытирая пальцы.

– Простите, но она же больна, – вмешался было Йозеф.

– Заткнись, не то пристрелю всех троих.

Что мне оставалось делать? Теперь, когда Грегора больше не было, – только умереть. «Пропал без вести, а не умер, понимаешь», – уверяла я Герту, но к середине ночи вдруг поняла, что он попросту бросил меня. Совсем как мама. Какой теперь смысл бунтовать? Я не солдат, да и вместе мы – никакая не армия. «Я – пушечное мясо Германии, – сказал как-то Грегор. – И я сражаюсь за Германию не потому, что верю в нее, и не потому, что люблю ее, а только потому, что боюсь».

О последствиях я не думала: что там, короткий трибунал – и приговор сразу приводится в исполнение? Отлично: больше всего на свете мне хочется исчезнуть.

– Пожалуйста, – взмолилась Герта, пытаясь закрыть меня собой, – оставьте мою невестку! Ее муж, мой сын, пропал без вести! Дайте мне сегодня занять ее место! Я все-все за нее перепробую, что только нужно…

– Заткнись, я сказал! – гаркнул эсэсовец, ударив Герту сперва локтем, потом рукояткой пистолета, куда – не знаю, не разглядела, но свекровь вдруг согнулась и присела на корточки, прижав руку к ребрам, а Йозеф кинулся ее обнимать.

Сдержав крик, я дрожащими руками схватила туфли, натянула их и выпрямилась, сразу ощутив металлический привкус во рту. Охранник подтолкнул меня к вешалке, я сняла пальто, надела его. Герта так и не подняла головы. Я окликнула ее, желая извиниться, но Йозеф молча прижал ее к себе. Оба ожидали, пока я не уйду, чтобы закрыть дверь. Потом Герта будет стонать, теряя сознание от боли, или оба лягут спать, сменив замок, и больше не откроют мне. Видимо, я годна лишь на то, чтобы есть – ради Гитлера, ради Германии. Не потому, что люблю ее, и даже не потому, что боюсь. Я пробую пищу Гитлера потому, что заслуживаю только этого.

– О, да у нас девчачьи капризы? – ухмыльнулся водитель, когда его напарник втолкнул меня в автобус.

Теодора, расположившаяся, как обычно, в первом ряду, отвела глаза и не поздоровалась. Впрочем, сегодня даже Беата и Хайке не осмелились поприветствовать меня, остальные же и вовсе притворились спящими. Одна только Августина, сидевшая слева, в двух рядах впереди, тихонько окликнула меня по имени, но ее нервный профиль показался мне лишь еще одним размытым пятном, и я не ответила.