Розелла Посторино – Дегустаторши (страница 13)

Но я неподвижно стояла у обочины и смотрела, как молоко стекает по щебенке. Я должна была проследить, чтобы оно не досталось никому. Должна была отказать детям Хайке, Беаты и Августины, отказать любому ребенку – потому что он не мой. Отказать без угрызений совести.

Когда бутылки опустели, я подняла голову, увидела у окна Герту и в последний раз утерла глаза тыльной стороной ладони.

На следующий день мне пришлось долго набираться смелости, прежде чем открыть дверь в кухню.

– Пришла чистить фасоль. – Я долго репетировала эту фразу, особенно тон: веселый, но не слишком, и чуточку заискивающий, ровно настолько, чтобы это было заметно. Но голос предательски дрогнул.

Крумель даже не повернулся:

– Спасибо, не надо.

В углу выстроились штабеля пустых деревянных ящиков. Холодильник стоял напротив, но я не смела взглянуть на него. Пришлось разглядывать ногти: слегка пожелтели, но работа закончена, и скоро они станут прежними, секретарскими ногтями.

Решившись, я сделала шаг в сторону Крумеля:

– Благодарю вас. И прошу прощения. – На этот раз голос не просто дрогнул, он сорвался.

– Чтобы ноги твоей больше не было на моей кухне.

Повар обернулся, но я так и не смогла посмотреть ему в глаза, только несколько раз кивнула, мол, слушаюсь, и вышла, забыв попрощаться.

Декабрь близился к концу. С начала войны, особенно после ухода Грегора на фронт, Рождество перестало быть для меня праздником, но в этом году я ждала его с тем же нетерпением, что и в детстве: ведь оно принесет мне в подарок мужа.

Утром, выходя к автобусу, который ехал между двух колоннад буков и берез, пересекавших заснеженные поля, я натянула связанную Гертой шерстяную шапку. В стенах Краузендорфа мне предстояла литургия чревоугодия в компании сестер нашего смиренного ордена, что с готовностью раскрывали рот и принимали причастие, свершавшееся отнюдь не во имя отпущения грехов.

Но разве кто-нибудь в здравом уме предпочтет вечную жизнь земной юдоли скорбей? Уж точно не я. И все же я принимала это причастие с привкусом смерти: три крохотных причастия на каждый из дней рождественского девятидневья. Приношу тебе, Господи, в дар усталость от трудных уроков, сожаление о порванном башмаке и озноб после прогулки, подсказывал отец, когда молился со мной по вечерам. Помнишь такое, Господи? А как Тебе это: приношу в дар свой страх смерти, ведь, хотя встреча с ней откладывается на многие месяцы, я не могу ее отменить. А то махнем мой страх на твое воскресение, папа, или на возвращение Грегора? Страх приходит ко мне три раза в день, является без стука, садится рядом, а стоит подняться и выйти из комнаты – преследует меня. Он стал моим самым верным спутником.

Человек ко всему привыкает: задерживать дыхание, добывая уголь в низких темных туннелях; ходить по строительной балке, висящей на головокружительной высоте… Мы привыкаем к тревожным сиренам, привыкаем спать в одежде, чтобы быстрее собраться, услышав их; привыкаем к голоду, к жажде. Разумеется, я давно привыкла к тому, за что мне платят. Кому-то это может показаться привилегией, но поверьте, это такая же работа, как и любая другая.

Накануне приезда сына Йозеф изловил петуха, поднял вверх тормашками и легким движением руки сломал ему шею. Раздался короткий сухой треск. Герта поставила на огонь кастрюлю, а когда вода закипела, три-четыре раза обварила тушку, держа то за голову, то за ноги, потом достала ее и выщипала оставшиеся перья. Ужасное варварство – и все ради Грегора. К счастью, Гитлер был в отъезде, так что я могла спокойно пообедать с мужем и его родителями.

Помню, в последнюю побывку, еще в Берлине, я ласкала Грегора, пока он слушал радио в нашей гостиной на Буденгассе. Он принимал ласки с безучастным видом. Это могло показаться вызовом мне, но на самом деле Грегор пользовался возможностью расслабиться, только и всего. Я ни о чем не спрашивала, ничего не рассказывала: не хотела испортить те несколько часов, которые нам предстояло провести вместе. Он молча отправил меня спать, но, ощутив в ночи его напряженное тело, его давно сдерживаемую и наконец прорвавшуюся ярость, я проснулась и долго еще лежала, безвольно отдаваясь на волю его движений – не сопротивляясь и не отвечая на них. А потом утешала себя, что он просто нуждался в темноте – не хотел видеть, как занимается любовью со мной. Но тогда это здорово меня напугало.

Письмо пришло как раз накануне его приезда, очень короткое. Оказалось, Грегор лежит в полевом госпитале. Он не уточнял, что произошло и куда ранен, только уверял, что беспокоиться не о чем. Мы сразу же ответили, попросив рассказать хоть немного больше.

– Раз смог написать, значит ничего серьезного, – уверенно сказал Йозеф, а Герта лишь закрыла лицо артритными пальцами и отказалась есть петуха, которого сама и приготовила.

В ночь на двадцать пятое, как обычно бессонную, я не смогла даже прилечь в его комнате: при виде фотографии пятилетнего Грегора сердце разрывалось на части. Выбралась из постели и, не зажигая света, пошла бродить по дому.

И сразу же наткнулась на темную фигуру.

– Прости, что-то не спится, – извинилась я, узнав Герту.

– Это ты меня прости, – ответила она. – Мы с тобой сегодня как лунатики.

«Я следую своему курсу с точностью и осторожностью лунатика», – заявил Гитлер, заняв Рейнскую область.

«Бедный ты мой лунатик», – говорил мне брат, когда я разговаривала во сне.

Мать вечно жаловалась за завтраком: спит – и все равно не затыкается. Франц тут же вскакивал из-за стола, вытягивал руки, вываливал язык и принимался кружить по комнате, как марионетка, издавая гортанные звуки. Отец сердился: «А ну-ка, сядь и доешь!»

Я часто летала во сне. Неведомая сила отрывала меня от земли и поднимала все выше и выше. Под ногами пустота, ветер завывает, то бросая меня в кроны деревьев, то прижимая к стенам зданий, а я, оглушенная, едва успеваю уворачиваться. Я знала, что это только сон, что стоит мне произнести волшебное слово, как чары рассеются и я вернусь в постель. Вот только голоса не было, в горле стоял ком, и лишь за миг до рокового удара у меня вырывался отчаянный крик:

– Франц! На помощь!

Поначалу брат бросался ко мне с перекошенным от ужаса лицом:

– Что случилось? Что с тобой?

Потом, просыпаясь, только раздраженно бросал:

– Ты это сейчас кому?

Я называла эту силу «вихрем». Не в разговорах с Францем или родителями, только в беседах с самой собой. И еще проговорилась Грегору, который однажды ночью приобнял меня, взмокшую от пота. Я тогда пробормотала: «Это все вихрь, столько лет не было, и вот опять…» А он не стал расспрашивать, прошептал только: «Что ты, просто сон».

В тот день заняли Данциг.

После бомбежки я думала, что мой вихрь всегда напоминал скорее агонию. Но в конце концов, любая жизнь – это постоянный риск врезаться во что-нибудь и разбиться насмерть.

Двадцать седьмого декабря, в мой день рождения, снег прекратился, и мне захотелось, чтобы вихрь снова завладел мной, унес, освободив меня: короткая вспышка, которая разом покончит со страданиями, и я больше не буду расстраивать и без того несчастную Герту и без нужды тревожить Йозефа.

Но вихрь больше не возвращался. И муж тоже не писал.

Письмо пришло только через два с половиной месяца – из Центрального управления по извещению семей военнослужащих. В нем говорилось, что Грегор Зауэр, 34 лет от роду, рост 182 см, вес 75 кг, обхват груди 101 см, волосы светлые, нос и подбородок обычные, глаза голубые, цвет лица светлый, зубы здоровые, по профессии инженер, пропал без вести.

Пропал без вести. В письме не говорилось о том, что у мужчины по имени Грегор Зауэр были худые лодыжки, а большой палец ноги словно отделялся от остальных глубоким заливом; что его ботинки были стоптаны с внутренней стороны; что он любил музыку, но сам никогда не пел, напротив, умолял меня помолчать, так как я постоянно что-то напевала, по крайней мере, до войны; что он брился каждый день, во всяком случае, в мирное время, и на фоне нанесенной помазком белоснежной пены его губы выглядели полными и ярко-алыми, хотя на самом деле были другими; что за рулем своего старенького NSU он вечно потирал свои губы-ниточки указательным пальцем, и это меня ужасно раздражало – он как будто сомневался, а я не любила, когда он проявлял слабость, когда воспринимал весь мир как угрозу, когда не хотел дать мне ребенка, и этот палец казался мне ширмой, отделяющей его от меня. В письме не говорилось о том, что по утрам он предпочитал встать пораньше и позавтракать в одиночестве, отдохнуть от постоянных споров со мной, хотя мы были всего год как женаты, а он собирался уходить на фронт, но если после чая я притворялась, что уснула, он садился на край кровати и с детским восторгом целовал мои руки.

Они считали, что полностью описали его этим набором цифр, но раз им не удалось доказать, что это был мой муж, значит они говорили не о нем.

Свекровь тяжело опустилась на стул.

– Герта! – позвала я. Она не ответила; пришлось трясти за плечо, жесткое, костлявое и в то же время очень податливое. Я дала ей воды, но пить она не стала. – Пожалуйста, Герта…

Та поежилась, отодвинула стакан, подняла глаза к потолку и прошептала:

– Я его больше не увижу.

– Он не умер! – отчаянно закричала я. Герта откинулась на спинку стула и наконец взглянула на меня. – Он не умер, он пропал без вести! Так и написано, «без вести», понимаешь?