Розанна Браун – Псалом бурь и тишины (страница 75)

Как и всегда, в груди Карины горело нестерпимое желание действовать. Но именно так Фарид всегда брал над ней верх – обращая себе на пользу ее поспешные, опрометчивые поступки. Она заставила себя успокоиться и представить их противостояние на игровой доске. С одной стороны Фарид со Стражами, войсками и Ханане. С другой – она, Малик, ее друзья и эшранцы. У Фарида больше людей, но эшранцы лучше знают местность и могут использовать эффект неожиданности.

Карина попыталась проиграть эту партию в голове и выявить стратегию, которая позволит им всем остаться в живых. Однако последний кусочек головоломки встал на место, когда она вспомнила слова праматери.

Помни, кто нуждается в тебе больше всего на свете.

Перед ее мысленным взором возникло лицо нежити – нет, не нежити: Ханане. У Ханане этот человек украл и жизнь, и смерть. Ханане годами взывала о помощи, но Карина, поглощенная собственными уязвленными чувствами, ее не слышала.

Предки никогда не хотели, чтобы Карина спасла Сонанде. Они хотели, чтобы она спасла Ханане.

– Фарида суждено низвергнуть не мне, а Ханане, – прошептала она.

Ее друзья обменялись смущенными взглядами.

– Разве сил Ханане хватит на то, чтобы противостоять магии Фарида? – спросил Малик.

– Да, магией Ханане не владеет, но и беспомощной ее тоже не назовешь. Кроме того, она вернулась из мира мертвых в результате Обряда Воскрешения. И похоже, искра его магии передалась ей. – Наверное, отблеск этой силы Карина и видела в глазах Ханане в Ксар-Нирри. Она должна быть древнее, чем магия завенджи или улраджи. Фарид не сможет нейтрализовать ее с помощью своей силы. – Если я подберусь к Ханане достаточно близко, то попробую пробудить в ней эту искру.

– Предположим, твоя сестра действительно обладает какой-то тайной силой, которая только и ждет того, чтобы вырваться наружу. Что будем делать с войском? Или она и с войском должна разобраться? – спросил Каракал.

Карина отвела взгляд от окружавших ее испуганных лиц и посмотрела на сверкающие над головой аметисты.

– У меня есть идея, как победить зиранское войско с минимальными потерями. Но для этого придется покинуть лагерь.

Карина быстро объяснила свою идею Малику. Тот поглядел на нее так, будто она тронулась умом, но послушно перевел ее слова на дараджатский – для тех немногих эшранцев, кто не знал зиранского. По толпе пронесся шепот недовольства, и одна девушка – самая бесстрашная – спросила по-зирански, но с сильным акцентом:

– Откуда мы знаем, что это не ловушка?

– Что это за царица, которая строит планы против собственного войска? – послышался еще один голос.

В толпе послышались одобрительные выкрики. Малик повернулся к эшранцам, готовый выступить в защиту Карины, но она удержала его за рукав и покачала головой.

– Не надо, – сказала она так тихо, что ее услышал только Малик. – Тебе не придется выбирать между своим народом и мной.

Если бы предки Карины ее сейчас видели, они посоветовали бы ей продемонстрировать свое превосходство. Она царица. В ее власти заставить этих людей делать то, что она говорит, согласны они с ней или нет.

Но среди ее праотцов были не только завоеватели и цари, но и те, кто жил еще до восстания Баии и был угнетаем, подобно эшранцам. Именно знание об этих ее предках и подсказало Карине, что она должна сделать.

«Я приветствую новую царицу», – сказала ей мать, и Карина встала на колени и прижалась лбом к каменистому полу пещеры.

– Я понимаю, что вы не можете до конца верить моим словам, ведь мой народ причинил вам много зла. Но я от всего сердца сожалею обо всех совершенных нами несправедливостях, – обратилась она к собравшейся толпе. – Я заслуживаю ваших сомнений и вашего презрения. Мне никогда до конца не искупить вины за те страдания, что выпали на вашу долю из-за моей семьи. Я знаю, что мое раскаяние не вернет вам ничего из того, что вы потеряли, но, тем не менее, прошу принять его.

В ладони Карины впились острые камешки, но она не подняла головы.

– И я осмеливаюсь просить у вас – хоть я и не заслуживаю того, чтобы вы прислушались к моей просьбе, – не прощения, не уважения, но доверия. Доверия в том, что я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вашему народу пережить нависшую над ним опасность. Я клянусь в этом не только моей собственной могилой, но и могилами отца и матери. Позвольте мне начать исправлять неправедное.

Алахари ни перед кем не склоняли головы. Это был один из уроков, который Карина запомнила накрепко. Именно благодаря этой своей особенности бабушка Баия и основала Зиран. Но между тем, чтобы склонить голову, потому что тебя заставили это сделать, и тем, чтобы склонить ее из уважения, – большая разница. Сейчас Карина могла лишь молиться о том, чтобы эшранцы услышали в ее словах искренность и помогли ей в этом безумном последнем противостоянии.

Прошла минута – одновременно и чересчур долгая и слишком короткая. Один из старейшин наконец сказал:

– Встань, Карина Алахари.

Карина повиновалась. Эшранцы смотрели на нее если не с теплом, то со скупым уважением. Принцессу жег взгляд Малика, но она не посмотрела на него – из страха, что его народ решит, что ее покаянное обращение было продиктовано ее чувствами к нему.

– Принцесса, расскажи нам о своем плане, – сказала Фатима.

Карина обвела глазами обширную пещеру и испуганных людей. Она набрала в горсть самоцветов и стала раскладывать их на земле. Постепенно перед ней появилась схема их убежища и ведущей к нему горной тропы.

– Вот что нам следует сделать.

41. Малик

Ничего более дикого, устрашающего и безрассудного, чем план Карины, Малик в жизни не слышал.

Но в то же время он казался их единственным шансом остаться в живых.

Следующие несколько часов они разбирали план с обурцами, добиваясь того, чтобы каждый из них точно знал, где он должен находиться и что делать в каждый конкретный момент. Малик не отходил от Карины ни на шаг, переводя ее быструю речь, рассказывая ей об особенностях местности, о том, что умеют горожане и какое оружие имеется в их распоряжении. Они вместе написали простое письмо Фариду, в котором сообщалось, где он должен встретиться с ней на рассвете. Малик притворился, что не заметил, как у нее дрожали руки, когда она передавала письмо гонцу.

Вскоре приготовления были закончены, и лагерь погрузился в напряженную тишину. Каждый пытался хоть немного отдохнуть перед завтрашним противостоянием. Карина, по настоянию своего друга-завенджи, возвратилась в палатку целительниц, а Малик присоединился к маме и нане – у них было спальное место в дальнем углу пещеры. Они накормили его и рассказали, что происходило с ними с тех пор, как они расстались. В ответ он поделился своей историей.

Он рассказал им все. Хотя голос его дрожал, он поведал им о том, как не смог помешать Идиру взять Надю в заложники; как научился пользоваться магией; как убил Дрисса и пытал Деделе; как чуть не наложил на себя руки в Талафри, когда Лейла и Надя ушли от него, и как обещал себе, что больше такого не повторится. Малик открыл свою душу перед той семьей, которая у него осталась.

Когда он договорил и поднял голову, то готов был выслушать заслуженные укоры – ведь он превратился в чудовище похуже даже своего отца.

Но произошло то, к чему он не был готов, – обливаясь слезами, мать обняла его голову и, всхлипывая, лишь стала повторять:

– Мальчик мой, мальчик мой.

Так продолжалось долго. Малик глотал горькие слезы. Как она может простить его, как она может любить его после всего зла, что он натворил?

Наверное, он произнес это, потому что мама взяла его лицо в ладони и сказала:

– Потому что ты живой. А если ты живой, то можешь все исправить.

Мысленным взором он увидел презрительно скривившего пасть Идира.

Старейшин ты готов был на куски разорвать, но одно доброе слово от матери – и вот ты уже раскис.

Малик не стал отвечать. Он затих в руках матери – это могло быть их последнее объятие.

– Твой отец однажды сказал мне, что его дед говорил, будто видит призраков, – сказала мама, когда его слезы наконец высохли. – Он боялся их и вымещал свой страх на своих детях, а они – на своих. Любой намек на что-либо сверхъестественное вызывал у твоего отца приступ ярости.

Мать Малика впервые заговорила о его отце с тех пор, как он от них ушел, и Малик видел, что слова даются ей с трудом. Он никогда не простит отца за то, как он с ними обращался, но все же жаль, что мужчины в этом мире не могут найти другого противоядия собственному страху, кроме гнева и насилия. Он поклялся перед собой, что, если у него когда-нибудь появится семья, он никогда не обидит своего ребенка. Этот цикл насилия должен завершиться на нем.

Малик бросил взгляд на палатку знахарок, и нана это заметила.

– Иди проведай свою принцессу. Оставь старых болтливых куриц кудахтать между собой, – сказала она, и, хотя Малик понимал, что дает пищу сплетникам на несколько лет вперед – при условии, что они проживут так долго, – он поцеловал мать и бабушку и отправился к Карине.

Она сортировала пищу, которую отправят с детьми, стариками и теми, кто слишком слаб для завтрашней битвы. Он предложил ей сменить ее, но она покачала головой.

– Я все равно не могу спать. Так я хоть занята чем-то полезным, – сказала она.

Малик стал ей помогать, и вместе они быстро делали наборы фруктов, сушеного мяса и клубней маниока. Карина напевала за работой. Выглядела она совсем здоровой – трудно было поверить, что всего лишь сутки назад она находилась на волоске от смерти.