Розанна Браун – Псалом бурь и тишины (страница 72)
– Н-нет, – сказал Малик. Хотя он немного запнулся, слово ясно прозвучало в палатке. – Этого нельзя делать.
Старейшина Аддо презрительно ухмыльнулся.
– Значит, мои подозрения небеспочвенны. Чем тебя принцесса так к себе привязала, что ты отворачиваешься от собственного народа? Она позволяет тебе греть ее постель?
Малик сглотнул. Тихая близость прошлой ночи согревала его кровь и придавала ему сил.
– Никто, кроме нее, не сможет противостоять Фариду. Если вы ее выдадите ему, мы все обречены.
– А как ты предлагаешь поступить с тысячами воинов, которые приближаются к нам прямо в эту минуту? Чем будешь нас вооружать? Или ты полагаешь, у нас хватит пищи, чтобы пережить многодневную осаду? – Малик не ответил, и старейшина Аддо покачал головой. – Я никогда не думал, что доживу до того дня, когда сын Эшры станет прихвостнем зиранской сучки. Но помни, с предателями у нас разговор короткий.
Грудь Малика перехватило при воспоминании о тесной каморке и жестоких побоях. Кошмары его детства все еще реальны, и он никогда не сможет забыть о том, как воспринимал его мир.
Старейшины самодовольно глядели на него. Они были уверены, что Малик будет делать то, что они ему велят, но у него для них были неприятные известия. Он уже не ребенок, хотя они делают все, чтобы загнать его в состояние детской беспомощности. И он не один – внутри него живет Царь Без Лица, что напоминает Малику о том, что он сталкивался с гораздо более страшными угрозами и выжил.
Малик наделал множество ошибок, но они научили его быть сильным. Его можно сбить с ног, но он обязательно поднимется с земли.
Эту уверенность дал ему не Фарид. И даже не магия. Она проистекала из опыта жизни, и эти люди ничего не могут поделать с тем, что уверенность у него есть.
– Вы помните, сколько мне было, когда моя семья вверила меня вашим заботам? – спросил Малик. – Шесть лет. До этого я всегда жил с родителями. Я сильно боялся, и вы должны были мне помочь. А вместо этого вы избивали меня до потери сознания и довели до такого состояния, что я пугался собственной тени.
– Мы делали то, что столетиями делали наши предки для изгнания зла, – сказал старейшина Аддо.
– Вы совершали жестокость. Вы оправдываете ее традицией, но от этого она не перестает быть жестокостью. Вы нанесли мне ущерб и так и не взяли на себя за это ответственность. – Малик вдруг понял, что сейчас он выше, чем почти все эти люди. Трудно бояться, глядя на кого-либо сверху вниз. – Но несмотря на злодейство, которое вы совершили, вы так и не осознали правды: обвинения в мой адрес были справедливы. Я могу общаться с духами. Я могу соткать вещи из пустоты, воздействуя на нее своей волей. Что, если бы я сказал, что могу материализовать столько золота, сколько вы не видели никогда в жизни?
Откуда-то сверху, звякая при соприкосновении с землей, стали падать мешки с золотыми монетами. У старейшин от жадности засверкали глаза.
– А что, если бы я сказал, что могу соткать и худшие ваши кошмары? Что способен вызвать к жизни самые сильные ваши страхи?
Старейшины тянули руки к монетам, но те переплавились в золотых пантер. Пантеры стали кружить вокруг них, обнажая клыки.
– Колдун! – закричали вожди.
– Не колдун, а улраджи, – поправил Малик.
Он ощутил внутри себя мощный источник силы, как тогда, когда обволакивал Деделе иллюзией боли. Он мог бы с легкостью сломать этих людей, причинить им вред значительно больший, чем они причинили ему. На мгновение Малик задумался, не поступить ли ему именно так. Ведь он потомок царей и по своему положению стоял неизмеримо выше их. Он покажет им такую боль, по сравнению с которой их избиения были детскими шалостями.
Но Малик поглядел на их испуганные лица и понял, что там, где внутри него была злость, сейчас находятся лишь уверенность и спокойствие. Кто они такие, эти старейшины, по сравнению с теми ужасами, с которыми ему пришлось столкнуться?
Щелкнув пальцами, Малик свернул иллюзию.
– Я вас не трону, потому что не хочу, – сказал он – жаль, его сейчас не видят мать и бабушка. – Я ни с кем не хочу сотворить того, что со мной сотворили вы. Но не пытайтесь на меня давить. Я не ваш и вашим никогда уже не буду.
Старейшины съежились и опустили глаза. Удовлетворенный их реакцией, Малик повернулся и хотел было выйти из палатки, но остановился.
– Кстати, я был бы вам очень признателен, если бы вы распорядились устроить для меня и принцессы спальное место, – сказал он, и старейшины закивали, словно болванчики. Пускай думают, что они с Кариной любовники.
А того, что сам Малик отчаянно желал, чтобы этот вымысел стал правдой, им знать не обязательно.
Великая Мать, что он натворил?
Весть о том, что произошло в палатке старейшин, должна была очень быстро облететь поселение. Весь следующий час Малик сидел в дальнем углу, смотрел в землю и боролся с тревогой, грозившей лишить его способности здраво рассуждать.
Он открыто выступил против старейшин. Нет, не просто выступил – он им угрожал. В обычное время за такое его и всю его семью немедленно вышибли бы из города. Его обязательно накажут. Надо вернуться и попросить прощения…
Малик зажмурился и надавил на глаза пальцами. Хоть бы желудок успокоился, что ли.
– Я сейчас ослышался или ты меня похвалил?
Малик усмехнулся. Обосуме видел Малика в худшие минуты его жизни. Малик привык к его присутствию и был благодарен ему за поддержку. Удивительно, что можно найти поддержку в сверхъестественном существе, не ведающем о человеческой морали.
И кроме того, Малик действительно не сожалел о том, что сделал, хотя нервы пытались убедить его в обратном. Как жаль, что никто не защитил его подобным образом, когда он был ребенком. Он бы снова напугал старейшин до смерти, если бы это означало, что ни одному ребенку больше не придется пройти через те страдания, через которые прошел он.
Когда он убедился, что старейшины не собираются подсылать к нему вооруженных людей, чтобы те сбросили его со склона горы, то пошел посмотреть, как там Карина. Он почти добрался до палатки целительниц, когда кто-то схватил его за плечо. Он резко обернулся, готовый соткать защитную иллюзию, но замер от неожиданности.
Перед ним стояла невысокая женщина – макушкой она едва достала бы Малику до подбородка. Голову ее покрывал красный платок, а лицо из-за морщин, появившихся от нелегкой жизни, казалось, принадлежало более старой женщине, чем та, что стояла перед ним. Но ее осанка по-прежнему была гордой, а в глазах по-прежнему горел живой огонь. Малик затаил дыхание, боясь, что это какой-то обман, что это разыгралось его воображение. Но тут женщина ладонью коснулась его щеки. В глазах у нее блестели слезы радости.
– Мама!
40. Карина
«Танцующий тюлень» был питейным заведением более старым и грязным, чем подобное заведение имело право быть. Деревянные столы и подавальщики здесь были покрыты одинаковым подозрительным слоем грязи. Однако еда тут была неплохой, и сюда захаживали очень достойные музыканты и рассказчики – что, собственно, и привлекало Карину в этот трактир неподалеку от внешней стены Зирана.
Амината сидела со скучающим видом, но Карина не сводила глаз с выступавшего сказителя – крепко сбитого человека с идеально, даже как-то неестественно подкрученными усами. Сказитель играл на уде, и играл очень хорошо. Судя по тому, с какой непринужденностью он перемещался по небольшой круглой сцене, расположенной прямо в центре зала, он был уверен в своем мастерстве.
Публика состояла по большей части из путешественников и торговцев. Их лица были изборождены глубокими морщинами – следствие долгих лет, проведенных под палящим солнцем пустыни. В бормотании толпы Карина различала кенсийский – один из языков арквазийцев, обитавших в джунглях к северу от Зирана; тхогу – на нем говорили в саванне Восточной Воды; иногда даже слышала окрик на дараджатском, адресованный кому-либо из забитых слуг-эшранцев. Получается, здесь собрались представители всех самых крупных народов Сонанде.
Но никто из них…
Карина резко вздохнула, испугав сидевшую рядом Аминату.
– Что случилось? – спросила служанка.
– Что-то не так. Все это уже было. – Подруга посмотрела на нее таким взглядом, будто она сошла с ума. Карина показала на сцену. – Этот человек на самом деле Гиена, и у него есть книга «Книга об усопших»…
Она замолчала, увидев, что музыкант исчез и сцена опустела.
– Подожди, да что случилось-то! – воскликнула Амината, когда Карина вскочила на ноги и, расталкивая толпу, бросилась к выходу. Голова у нее кружилась. Что-то тут не так. Она кого-то потеряла – кого-то, кто отдал все ради нее. Она должна его отыскать, но беда в том, что она не помнит, кто он.
Карина выбежала из дверей «Танцующего тюленя» и очутилась в залах Ксар-Алахари. Был поздний вечер, и во дворце царил беспорядок.
Возможно, «беспорядок» – это слишком сильно сказано. Ксар-Алахари всегда выглядел величественно, и жизнь в нем подчинялась четкому распорядку, нюансов которого не знала даже выросшая в нем Карина. А сейчас все здесь было не на своих местах.
Кроме того, дворец был пуст. В нем не может быть так тихо перед самым Солнцестоем. Где спешащие по коридорам слуги, несущие дополнительные подушки в комнату только недавно прибывшего посла? Где сетования распорядителей о том, что на кухне не хватает лука? Где уборщики, тщательно отмывающие мозаику с изображением солнца или рычащих грифонов? Где декораторы, украшающие праздничными гирляндами мощные черно-белые алебастровые колонны?