Рой Якобсен – Незримые (страница 18)

Она смотрит себе на руки, черные от земли, но не может заставить себя выйти, не попросив разрешения. Но спрашивает она не маму, а чужака – ему подали хлеб, и холодную рыбу, и масло, – и Ингрид спрашивает его, можно ли ей выйти.

Он говорит, пускай она делает, что захочется.

Она кивает и выходит, идет на картофельную грядку и встает перед отцом – стоя на коленях между бороздами, он сердито швыряет в ящик картошку. Обычно он выполняет другую работу. Ханс Баррёй – мужчина, не дело ему стоять на коленях, картошку выкапывают женщины, а он отвозит ящики к дому. А сейчас кажется, будто он молится. Ингрид стоит рядом, пока Ханс не спрашивает, чего она уставилась на него?

И снова спрашивает.

У него за спиной Ингрид видит деда, он сидит, положив руки на колени. И качает головой. Отец поднимается и замахивается, как будто хочет ударить Ингрид. Но страха она не чувствует. Ханс опускает руку и бросает взгляд на отца, и Мартин поднимается и подходит к нему.

Они что-то говорят друг дружке. Ингрид моргает.

Плечом к плечу они вдвоем уходят из Райского сада, идут к пристани и скрываются в лофотенском сарае, потом отец выходит оттуда с гарпуном, которым обычно бьют морских свиней, дед несет черенок от кувалды, они входят в дом и исчезают за дверью. Ингрид хочет остановить их, но не может выдавить ни звука, она бежит за ними и встает на улице подле кухонного окна, заглядывает внутрь через мокрое стекло, но ничего не видно. Она шагает к крыльцу, дверь распахивается, и из дома пятится чужак, он вдруг кажется меньше, чем прежде.

За ним показывается отец со вскинутым к плечу ружьем-гарпуном и мешком в руке. Мешок он кидает чужаку. Следом выходит Барбру с Ларсом на руках и дед, он делает неосторожный шаг, спотыкается и валится на незнакомца, нечаянно ткнув его в лицо черенком от кувалды, чужак, громко вскрикнув, тоже падает.

Ингрид видит, как отец вжимает гарпун в плечо и прикрывает один глаз. Мария кладет руку мужу на локоть. Дедушка поднимается. У чужака на лице кровь, он бранится, и лишь сейчас они обращают внимание на его одежду: одет он изящно, на нем дорогой костюм, жилет с блестящими пуговицами, брюки со стрелками, из кармана тянется золотая цепочка, и этот богатей пятится к южному берегу, по лугам, а на него наступают все живущие здесь.

Возле лодки они останавливаются и смотрят друг на друга. Он проводит рукой по лицу и пожимает плечами. Они наблюдают, как он выталкивает лодку на воду, а Ханс все целится в него гарпуном. Они наблюдают, как чужак забирается в лодку, садится на весла и принимается грести – так же беспомощно, как греб сюда, но теперь он удаляется, сперва по направлению к Малвике и горам, туда, откуда появился, а затем – к северу и востоку, к фактории. Он исчезает в стремительном сером дождевом столбе, снова показывается и опять исчезает в дожде – на этот раз насовсем.

Они насквозь промокли. О нем им ничего не известно, ни как его зовут, ни откуда он, ни куда направляется. Они лишь знают, что он здесь был. Ингрид смотрит на отца, который, не глядя на нее, идет рука об руку с Марией обратно к дому, прижав локтем гарпун. Мартин крутит в руках черенок от кувалды, Барбру наконец отпускает Ларса, и тот принимается бегать, как обычно бегает.

На следующую ночь Ингрид просыпается от того, что со всех сторон к ней приближаются лодки, сколько ни ворочайся, все равно не помогает, ничего не помогает, хоть сколько отворачивайся, закрывай глаза, старайся забыть, убегай, потому что ноги, как и глазные яблоки, двигаются еле-еле.

Она идет к родителям, будит Марию и понимает, что мать сейчас велит ей возвращаться к себе в комнату. Однако Мария вместо этого поднимается, идет в комнатушку к Ингрид и ложится рядом, они лежат вместе, Ингрид и Мария, и девочка спрашивает, вернется ли тот человек.

– Нет, – отвечает мать.

Когда Барбру исчезла, мать тоже так говорила.

И на следующий день, когда отец, стоя посреди картофельной грядки, озирается, словно высматривает лодку или коня, и говорит, жаль, что он не убил мерзавца, бестолково было позволять ему уйти в лодке, которая ему не принадлежит, в лодке Адольфа, – тогда Ингрид не понимает, почему они этого не сделали. С острова ничто не исчезает, ничто не бывает украдено или испорчено. И тем не менее чужак унес одну из главных их ценностей, которую им больше не вернуть.

Ингрид кажется, будто это связано с разделением, кто тогда ушел с кухни, не в силах в ней находиться, и кто там остался. Ингрид – ребенок сентиментальный.

Глава 31

Ханс Баррёй наступил на гвоздь и повредил большой палец. С каждым днем он хромает все сильнее, едет в больницу, где его отправляют на ампутацию. По возвращении он ходит с тростью, ему отняли не один палец, а два, потому что он слишком затянул, и Мария решает, что на Лофотены он не пойдет.

– И чем мы живы-то будем?

– В море с клюкой – не дело это, – говорит она.

Дядя Эрлинг явившийся сразу после Нового года, с ней согласен. Пускай Ханс отдаст свои снасти кому-нибудь из других рыбаков и возьмет за это полдоли, а сам ловит тут, возле дома, прямо с клюкой, ха-ха.

Ханс соглашается и отдает часть снастей, а сам стоит на новой пристани и смотрит, как впервые за пятнадцать лет «Баррёйвэринг» уходит в море без него.

Происходит это утром третьего января.

Те, кому пора в хлев, шагают в хлев. А Ханс стоит и оглядывается. Ситуация диковинная, смотреть здесь не на что. Где-то там, далеко, горизонт, где-то там, неподалеку – материк. Ханс слышит море. И это – все. Ханс собирает оставшиеся стройматериалы и принимается мастерить скамейки для новой пристани. Этим он занимается весь следующий день, пока скамейки не готовы. Их две. Закончив, он говорит Барбру, что научит ее наживлять снасти.

– Да я ж умею наживлять-то, – говорит Барбру.

– Ну да, но еще ж надо и латать уметь, – говорит Ханс, – и сматывать.

Этого Барбру не умеет. Барбру нравится нанизывать кусочки сельди на крючки и складывать их ровными петлями в корзинку для снастей, но чем дольше она возится со снастями, тем сильнее они запутываются. Зато Ингрид это все умеет, когда она не в школе. И Мария, когда не занята в хлеву или стряпней.

Зима выдалась диковинная, зима без пустоты, одиночества и мрачности. Самая чудесная зима в жизни Ингрид, настоящее лето. Даже погода стояла такая, как полагается. Ханс с Мартином вставали каждое утро совсем рано, как в страду, брали четыре снасти и выходили в море между Баррёем и Хавстейном и, когда погода позволяла, подходили к внешней стороне острова. Сети они тоже ставили.

Все больше и больше сетей.

Еще в январе они поставили первые вешала для рыбы. На Баррёе испокон веку были только одни вешала – те, на которых сушили сети. Теперь они поставили одни, а потом еще одни. К концу марта их уже стояло три, все – на пригорках, в западной части острова. За эти месяцы высушили двенадцать тонн рыбы, для двух мужчин и двух с половиной баб на наживке это неплохо, почти по три тонны рыбы. В плохую погоду в море они не выходили, а плохая ли погода, решала Мария. Им так славно жилось, что даже при малейшем ветерке они и носа на улицу не показывали.

Но Ханс снова жалел, что избавился от коня, потому что сейчас им приходилось таскать связанную для сушки рыбу к вешалам.

Ханс крепко задумался. В расходы лошадь не вписывалась – ей вона сколько корма потребуется. Они перетаскивали рыбу в ящиках, которые Ханс привязывал им за спину, а Ларс тащил связки рыбы за собой по снегу, две, потом еще две. Работ было невообразимо много. Отчего ж не поставить вешала возле пристани, там, где рыбу потрошат и связывают? Дак нельзя так, вешала должны стоять на скале, а не на траве и не в болотине, иначе на рыбу будут попадать газы, и мухи налетят, и всякая дрянь.

Ханс и в хлев ходил, мужчина – да в хлев.

Такой несуразицы Мартин сроду не видал.

Тем временем Ингрид снова стала тосковать по дому, сидя за партой на Хавстейне, где она училась считать, изучала Библию и пела, хотя здесь у нее тоже появились друзья, по которым она скучала, возвращаясь домой. И той зимой ей снова сделалось ясно, что ее место на Баррёе, на острове, где больше нет времен года и где ей вовсе не обязательно находиться постоянно, чтобы он не исчез.

Однако если зима выдалась непохожей на прежние, то и следующее лето тоже. В начале мая к ним заглянул дядя Эрлинг, завез снасти, лов на севере выдался неважный и сезон вышел скудный. Да и цена, которую им дали на фактории за сушеную рыбу, оказалась такая, что не разжиреешь, потому что здесь, на островах, рыбы тоже было достаточно, так сказал владелец фактории Томмесен.

– Сказал, вы со своей плотвой на Освэр сходите, гляньте, мол, какую там наловили.

К тому же – Томмесен сказал – первосорта среди их товара мало. В основном все второй сорт.

Тем летом на Баррёе ничего нового не построили. Но в июне Ханс и Мартин соскребли торф со скалы к югу от новой пристани и перенесли туда одни вешала, чтобы носить рыбу было ближе, и все задумались, что бы это означало: неужто Ханс собирается еще одну зиму просидеть дома, окончательно осесть тут, стать таким же, как они?

Да возможно ли вообще такое?

Ханс с Марией решают, что да, возможно, они свободные люди, они сильные и они вместе.

Теперь Хансу нечего отправлять с братом на север, снасти нужны ему самому. К тому же они мучаются с наживкой, им сложно найти сельдь и мелкую сайду, поэтому в январе они больше ловят не на леску, а сетями, и с внешней стороны острова тоже. Однако там вдруг совсем портится погода. Сплетенные Барбру сети рвутся. Она бросилась плести новые. Но и эти сети они потеряли. В феврале шторм обрушил одни вешала вместе с развешанной на них рыбой. Рыбу пришлось мыть и заново вешать, и Ханс все чаще просыпается, спускается в кухню, прислушивается, топит печку, бродит кругами по острову, хочет кофе, смотрит на лодки и вешала, движимый беспокойством, которое породил чужак, странным гневом. Убей он чужака – и тот уж точно никогда не вернулся бы. Сейчас от него тоже ни слуху ни духу, и тем не менее полностью он не исчез, и Ханс задается вопросом, были бы у него другие уродливые мысли, поступи он так, как должен был, лиши он чужака жизни.