Роуз Карлайл – Девушка в зеркале (страница 23)

Опять обыскиваю «Вирсавию» и нахожу несколько банок колы и две бутылки вина. Они дают мне еще пару дней для поиска.

Я могла бы слить все оставшуюся воду в раковину на камбузе, всю колу, все вино. От этой мысли гудит в голове. А что, если я все-таки сделаю это в минуту отчаяния? Обреку себя на медленную, мучительную смерть?

Можно было бы открыть кингстоны и позволить «Вирсавии» заполниться водой. Привязать себя к койке, чтобы остаться внутри ее. Мы исчезнем без следа.

Можно улечься на палубу и лежать, пока жаркое солнце не сделает свое гибельное дело.

Можно двинуться на юг, в Антарктику.

Мечтаю только о дожде.

Ложусь спать в кормовой каютке, где едва можно выпрямиться во весь рост, на узенькой койке Саммер. Золотистый саронг, который я себе воображала на ней, бесприютно валяется в изголовье, по-прежнему пахнущий яблоками и белыми пляжами. Прижимаю его к лицу, а потом завязываю вокруг пояса. Ногтем процарапываю длинную кривую по внутренней стороне бедра – отметину, соответствующую шраму Саммер.

Нам было восемь или девять, когда это произошло. Мы стояли на якоре возле одного необитаемого кораллового островка, просто-таки райского местечка, но отец был не в духе. Приказал нам, детишкам, отправляться на берег и оставаться там, «пока не вылетят летучие мыши». Как всегда, на весла села я.

Нам пришлось грести через риф, чтобы добраться до берега, но мне казалось, что я знаю, где там проход. И буквально через секунду мое тело врезалось в воду. В темноте я вынырнула на поверхность, внутри перевернутого корпуса «Соломона». Сделала глубокий вдох, выплыла наружу – и оказалась в море крови. Саммер истошно кричала.

Я поставила тузик на ровный киль, затолкала Бена обратно на борт и отправила его на «Вирсавию» за помощью. Несмотря на некоторые странности поведения Бена, я знала, что могу положиться на него. Весла были для него великоваты, но я давно обучила его, как грести, как «упираться спиной», когда нужно выгребать против ветра или волны. Как только убедилась, что у него все получается, повернулась к Саммер и потянула ее за собой к берегу. На пляже обернула ей ногу мокрым полотенцем, пытаясь остановить кровотечение.

Позже все говорили, что я молодец, все сделала правильно, но я-то знала правду. Порезы от кораллов никогда не заживают. Саммер заработала шрам на всю свою жизнь, и в этом была моя вина. Вообще-то именно я заслужила этот шрам.

Я превращу себя в Саммер. Я верну ее к жизни. Все, что мне нужно, чтобы воскресить свою сестру, – это сделать такой же шрам.

Встаю в кокпите, где качка ощущается меньше всего. Достаю свой яхтсменский нож, и он зависает у меня над бедром. Рука по-прежнему болит, где я ссадила ее до мяса, забираясь на мачту. Я не хочу еще одну рану. Не хочу еще боли. Но я должна сделать это. Я должна вернуть Саммер.

Нож уже легонько касается кожи, но я никак не могу заставить себя нажать посильнее. Что-то не так.

Прежде чем из-под лезвия показывается кровь, останавливаюсь. Каким местом я думаю? Я вот-вот сделаю непоправимую ошибку!

Я так привыкла представлять стоящую передо собой Саммер, что почти что вижу ее сейчас, как наяву. Я – ее зеркальное отражение, а она – мое. И я чуть было не нанесла шрам, который был бы зеркальным отражением ее шрама.

Но я больше не хочу быть ее зеркальным отражением! Я хочу быть Саммер – правильной двойняшкой, той, что без изъяна, – но я в полной растерянности. Никак не могу сосредоточиться.

В голове глухо пульсирует. Образ Саммер уже тускнеет у меня в памяти? Могу четко представить ее перед собой, но никак не выходит ступить в ее тело и посмотреть на этот шрам ее глазами. Я знаю, что наверху он изгибается назад, а внизу – в сторону колена, и знаю, что он похож на букву «S». «S» – значит, Саммер.

Проверяю то, что наметила ногтем. Это не «S», это округлое «Z». И изобразила я его не на той ноге.

Мне нельзя сейчас ошибиться. Беру шариковую ручку и рисую «S» вверх по внутренней стороне правого бедра, начиная снизу. Под конец кончик ручки залезает под трусики.

Адам наверняка любит этот шрам. Саммер говорит, что он слеп к ее изъянам, но наверняка он и не видит в этом никакого изъяна. Это неотъемлемая часть Саммер, часть того сладкого, мягкого тела, которое он любит, но ему предстоит никогда не увидеть его снова.

Покрепче перехватываю рукоятку ножа и опять рисую «S». На сей раз кровью.

Глава 9

Жертва

В конечном счете я делаю это ради Саммер. Я должна оставить ее ради нее же самой. Я должна выжить и достичь земли, чтобы Адам знал, что с ней случилось. Знал, что смерть была быстрой. Что она не мучилась.

С вялой медлительностью разворачиваю лодку на вест, но «Вирсавия» не ухватывает моего настроения. Срывается с места и, приплясывая, несется по океану. Идти отсюда легко и просто. Меньше недели.

Хотя больше никакого управления вручную. Вид неба и океана вокруг не дарит мне прежнего кайфа. Я их ненавижу. Днями просиживаю в рубке и почти не слежу за окружающей обстановкой, пока до меня не доходит, что если мы врежемся в какую-нибудь рыболовную посудину, то я могу убить еще кого-нибудь.

Я и так уже убила слишком много людей.

Пытаюсь не думать про ребенка, но по ночам приходят кошмары. Дитя гниет внутри мертвого чрева своей матери, только и оставшегося после того, как конечности Саммер отпали, как тело разложилось вокруг него. Падаль для морских тварей.

Составляю мысленные списки. Людей, которым придется рассказать. Людей, сердца которых я должна разбить.

Адам.

Тарквин.

Аннабет.

Бен.

Мой брат сейчас в Нью-Йорке, изучает экономику в попытках добиться одобрения отца хотя бы после его смерти. Он примчится как можно скорее, чтобы утешить меня. Другие будут слишком растерзаны горем, чтобы думать о том, через что мне довелось пройти.

Будут и другие люди, которым придется все услышать. Друзья и подруги Саммер. Летиция Букингем – до сих пор ее лучшая подруга, и у моей сестры есть бывшие коллеги по работе, которых я совсем не знаю.

Мне придется все рассказать Франсине, Колтону и четырем моим единокровным сестрам.

Мысль о фальшивом горе моей мачехи, ее тайной радости – это последняя капля.

Стараюсь беречь воду, как только сознаю, что ее запасы подходят к концу, но ветерок слабенький, и продвигаюсь я небыстро. Веду обратный отсчет – оставшихся миль, воды, высчитываю суточную норму. Не могу поверить, какой транжирой была Саммер, ежедневно принимая душ, позволяя принимать душ мне! Нам следовало быть поэкономней с водой с самого начала. Теперь приходится серьезно уре́зать дневной рацион – это тоже вопрос безопасности.

Кожа постоянно горит. В голове глухо пульсирует. Теперь я плачу без слез, облизывая губы сухим шершавым языком. Море – прохладная, мучительно манящая голубизна, вроде бы пей сколько влезет. Даже небо кажется пропитанным сыростью, словно росу можно пить прямо из него.

Солнце – настоящая пытка. Я обещала себе сохранить вино напоследок, но одним жарким днем открываю бутылку и выпиваю ее до дна вместе с осадком. На следующий день приканчиваю вторую бутылку. Чтобы сократить нужду в жидкости, весь день сплю и просыпаюсь на закате. Пи́сать вроде иногда еще хочется, но больше уже нечем.

Теряю связь с солнцем. Встаю с луной, теперь полной на вечернем небе. Разговариваю с ней. Разговариваю с «Вирсавией».

«Вирсавия» казалась мертвой, когда я потеряла Саммер, но теперь она вновь оживает, будто пытается спасти меня. Я уже отказалась от полномочий шкипера, сдалась, оставила любые попытки цепляться за жизнь, но она продолжает неуклонно идти вперед, сохраняет меня в безопасности внутри себя. Корабль-матка. Она – моя третья мать, моя черная мать, после золотистой Аннабет и белобрысой Франсины. Когда я сплю, то словно плаваю в ее кротком чреве.

Еще в детстве отец сказал нам, что Вирсавия – это жена царя Давида, мать царя Соломона. Саммер просто обожала библейские истории. Она с удовольствием объясняла всем, почему нашего авторулевого окрестили Дэйвом[17], а наш тузик называется «Соломон».

А потом мы случайно услышали, как отец рассказывает компашке приятелей-яхтсменов подлинную историю. Он угощал их выпивкой в кокпите, а мы, детишки, подслушивали из салона. По словам отца, когда Давид встретил Вирсавию, она была женой какого-то другого человека, а Давид практически похитил ее и изнасиловал.

Саммер пулей выскочила в кокпит. Вся в слезах. «Почему ты не изменил название?! – кричала она. – И ты еще и нашего авторулевого назвал в честь насильника! Я больше к нему и пальцем не прикоснусь!»

Наши гости неловко захихикали. Отец велел Саммер заткнуться и не молоть чепуху, но она не останавливалась. Под конец он отправил ее спать без ужина.

Я была просто на седьмом небе от счастья. Саммер так редко попадала в какие-то неприятности! А мне вообще-то понравилась история про Вирсавию. От жертвы изнасилования – до матери царей.

И вот теперь я выпускаю тот гнев Саммер. Встаю в кокпите, где стояла она, пока орала на отца, и ору и ругаюсь, словно он тут передо мной. Словно я – это Саммер.

Все слабости и изъяны Саммер всплывают в памяти, как бы мало их ни было. Ее мимолетные моменты гнева или опрометчивости. О мертвых – либо хорошо, либо ничего, но я не могу удержаться.

Когда наши родители поведали мне историю, стоящую за моим именем – про случайно выбранный цветок, – Бен прикололся: хорошо, типа, что в палате роддома не оказалось петуний. Саммер подхватила эту шуточку и вскоре обнаружила, что та предлагает бесчисленное множество вариаций. «Привет, Тюльпанчик! – могла сказать она. – Как делишки, Бегония?»