РОСТИСЛАВ ЗАРЕЧНЫЙ – ТЩЕТА МИРА (страница 2)

И вскоре такой случай представился. В один из дней на крепость неожиданно напали вражеские войска, и, пользуясь внезапностью, быстро заняли одну из крепостных башен, откуда принялись нещадно палить по всему, что попадало в поле их зрения. Все попытки выбить их оттуда были тщетны, да ещё, как на беду, погиб комендант, и бойцы, растерявшись и поддавшись панике, стали беспорядочно покидать свои позиции, делая всю цитадель лёгкой добычей для противника. Положение было отчаянным и казалось, что шансов на победу уже нет. И тут произошло то, чего никто не ожидал, а тем более — от совсем ещё юного, неопытного лейтенанта, которого многие даже не воспринимали всерьёз. В критический момент он решительно и смело взял на себя командование, и, собрав всю волю в кулак, смог быстро навести порядок и воодушевить солдат на защиту родной твердыни. Буквально выдавив врага из крепости, они с удвоенными силами принялись оборонять ее, отбив в течение дня немало яростных и ожесточенных атак. Лишь с наступлением ночи беспрерывная канонада стихла, неприятель, зализывая раны, укрылся в лагере, а бойцы на стенах, изнуренные и измотанные, смогли, наконец, чуточку передохнуть. Но расслабляться было рано. На другой день все началось сызнова: приступы следовали один за другим, бомбы сыпались градом, а воздух заполонили клубы едкого дыма, пыли и копоти. Однако все было тщетно — мощные, необъятные волны вражеских атак, нахлынув, всякий раз безудержно откатывались назад, будто отброшенные неведомой силой, становясь с каждым приливом все слабее и слабее. В некоторых местах крепости время от времени занимались пожары, которые, впрочем, быстро удавалось потушить, крепостная артиллерия пробивала огромные бреши в рядах наступавших, а бравые стрелки метко выбивали из строя самых ретивых и дерзких из них. Ещё пару дней противник то и дело подступал к стенам крепости, с каждым разом всё неувереннее и робче, а затем и вовсе перешёл к вялой, пассивной осаде, изредка тревожа ее заступников артиллерийским огнем и малыми атаками на отдельных участках.

Он удержал крепость. Весьма непростой ценой, но удержал. Более того — он даже совершил несколько удачных вылазок на территорию противника, основательно потрепав его силы и ненадолго захватив один из мелких приграничных поселков. Дабы развить успех, он запросил у штаба подкрепление, предлагая с ходу занять ключевые опорные пункты неприятеля, и, закрепившись на достигнутых рубежах, перейти в решительное наступление. Но командование сочло его план чересчур дерзким и рискованным, и поспешило скорее заключить почетный и выгодный для себя мир. Узнав об этом, он испытал тяжкий удар, почувствовав себя горько обманутым и оскорбленным. Его удачей воспользовались другие. Воспользовались грубо, нагло и цинично. Воспользовались, чтобы урвать побольше наград, званий и почестей, и тем самым потешить свое мелкое, ничтожное самолюбие. И то, что его удостоили ордена, повысив в чине и назначив комендантом, совсем не меняло дела. Никогда ещё не доводилось ему сносить подобного унижения, душу снедало ощущение немыслимой пустоты и обречённости, а в голове бродили липкие, тягучие мысли. Побратим, бывший всегда рядом и всемерно помогавший ему, пытался всячески приободрить и утешить его, и мало-помалу он вновь взял себя в руки, дав зарок, что отныне никто не посмеет пренебрегать им. Никто и никогда. Таково его слово. Слово солдата — твердое, веское и нерушимое. И ничто на свете не заставит его отступиться. Ни на шаг и ни на единый миг.

Он с увлечением отдался своим новым обязанностям, проводя частые маневры, смотры и марши, занимаясь обучением новобранцев и повседневными рутинными делами. Порою случались мелкие стычки с отрядами неугомонного соседа, всякий раз оканчивавшиеся позорным бегством налётчиков и взятием в плен двух-трёх вражеских солдат, тотчас же предававшихся суду военного трибунала. Изредка в цитадели устраивались небольшие празднества, куда приглашались юные девицы из близлежащего городка, с которыми офицеры и особо бойкие из солдат затевали танцы, а по окончании веселья те чинно удалялись, провожаемые бурными рукоплесканиями и хором комплиментов. Он зорко следил за дисциплиной, не допуская пьянства, распутства и бесчинств со стороны своих бойцов, и молва о его строгости разошлась по всей округе, снискав ему добрую славу и уважение среди местных жителей. Побратим, ставший отныне его правой рукой, служил ему верной опорой во всех делах и оказывал неоценимую поддержку, за что он был искренне благодарен ему, поощряя и отличая его при каждом удобном случае.

Спустя пару с небольшим лет после осады в их краях объявилась банда разбойников, грабившая людей на проезжих дорогах и укрывавшаяся в близлежащих горах. Возглавлял ее некто Черный Шакал, никому неведомый и никем доселе не виданный, и оттого казавшийся ещё более зловещим и таинственным. По всей округе ходили невероятные слухи о его лютой свирепости и жутком облике: гигантского роста и нечеловечьей силы, с когтистыми лапами вместо рук, звериными клыками, косматой гривой и испепеляющим взглядом, он был неодолим и неистово кровожаден, подпитываясь жизненной силой своих жертв и обретая тем самым все большее могущество, грозившее обернуться гибелью всего рода людского. Так говорили знающие люди, сея смятение в умах и вселяя смутную тревогу и отчаяние в сердца простодушных мирян.

Вскоре банда ещё более разрослась, и, значительно окрепнув, стала нападать на почтовый транспорт, безжалостно расправляясь с курьерами и захватывая ценные грузы. Обычные полицейские меры уже не помогали, и против нее были направлены войска из краевой столицы. Достигнув поначалу некоторых успехов, они позже были разгромлены в пух и прах, лишившись более половины солдат и почти всех офицеров. После этого банда, чрезвычайно раздувшись, стала грозной силой, и, ничем более не сдерживаемая, принялась грабить крупные товарные составы и обложила данью всех крестьян, ремесленников и дельцов, наводя ужас бесчисленными зверствами, разбоем и насилием. Обстановка все более ухудшалась, люди страшились выходить на улицы, и над всем краем словно бы нависла тревожная, мрачная тень.

Он сам вызвался пойти на разбойников, и, оставив треть гарнизона в крепости под началом Побратима, немедля выдвинулся в горы. Разделив часть своих сил на несколько мелких подвижных соединений, он расставил их у самых важных горных проходов и перевалов, приказав при каждом удобном случае атаковать отдельные бандитские отряды, и, лавируя, оттягивать их внимание на себя, сам же с основной массой войск расположился лагерем на вершине неприступного утеса, откуда стал совершать стремительные и беспрерывные рейды против разбойников, не давая им опомниться и прийти в себя. Он гонял их по скалам и ущельям, нанося сокрушительные удары и завлекая в хитро расставленные ловушки, отсекал и громил по отдельности большие и малые группы, не ведая отдыха и не зная пощады. Пленных поначалу не брали, и вскоре огромная, некогда грозная банда истаяла, измельчала, сдулась, превратившись в жалкую шайку оголтелых зверенышей, отчаянно пытающихся огрызаться в безнадежной попытке отсрочить свою неминуемую гибель. Многие из них, поняв бессмысленность сопротивления, сами покидали расстроенные бандитские ряды, и, явившись лагерь, добровольно сдавались в плен и под конвоем посылались в крепость. Но Черный Шакал не хотел сдаваться, очевидно предугадывая свою незавидную участь, и, судя по всему, готовясь дорого продать свою жизнь. Наконец в один из дней вся шайка была настигнута и заперта в глухом, окружённом высокими утесами ущелье, откуда не было и не могло быть выхода. Капкан захлопнулся. Однако Черный Шакал не желал понять этого и гордо отверг предъявленный ему ультиматум о сдаче, вслед за чем бойцы были брошены в последнюю атаку. Через полчаса все было кончено. Голодные, затравленные, измученные, вчера ещё дерзкие удальцы, а ныне — грязные оборвыши, не выдержав натиска, побросали оружие и униженно запросили пощады. Спустя несколько мгновений после яростной борьбы был схвачен и их атаман, и все они, угрюмые, подавленные и обессиленные, были помещены под строгий караул, а воины, переполненные ликованием от добытой победы, расположились на заслуженный отдых.

Он сам умертвил Черного Шакала. Стоя на дне глубокого скалистого ущелья и глядя в бесцветные глаза маленького, тщедушного человека с тонкими чертами лица, мягкой, как у женщины, складкой губ и гусиной шеей, он недоуменно задавался вопросом: как этот щуплый, хилый, до боли невзрачный тип мог наводить ужас на весь край и держать в узде целую свору отъявленных, матёрых головорезов? Откуда в нем столько силы? Как в этом хрупком, жалком теле уживаются дерзкая отвага, стальная решимость и дикая, неуёмная, почти звериная жестокость? Возможно ли это? Очевидно, возможно, раз он сейчас стоит перед ним. Но все же — как? В надежде хоть что-то прояснить он принялся расспрашивать его, но тот на все вопросы отвечал грубо, надменно и вызывающе, не раскрыв ему ни своего подлинного имени, ни происхождения, ни даже возраста, пересыпая речь крепкой бранью и громовыми проклятиями. Напоследок он спросил у него, отчего он не пустил себе пулю в лоб, на что тот, презрительно ухмыльнувшись, злобно прорычал, что псам ни за что не понять логики тигра. Поняв, что дальнейший разговор бессмысленен, он вынул из ножен свой именной кинжал, и, ухватив его за волосы, одним коротким, резким ударом рассек ему горло, и тот, осев, словно грузный мешок, повалился на землю, и, корчась и извиваясь в предсмертной агонии, с хрипом испустил дух. В эти минуты в ущелье повисла глубокая, пронзительная тишина, все вокруг почтительно замерли, а он, неспешно отерев кинжал и вложив его обратно в ножны, хладнокровно и невозмутимо отдал приказ выдвигаться.