РОСТИСЛАВ ЗАРЕЧНЫЙ – ТЩЕТА МИРА (страница 1)
РОСТИСЛАВ ЗАРЕЧНЫЙ
ТЩЕТА МИРА
ДАННАЯ ПОВЕСТЬ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ НИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ САТИРОЙ, НИ ПАМФЛЕТОМ, НИ ПРОГРАММНЫМ МАНИФЕСТОМ И НЕ НАЦЕЛЕНА НА ПРОПАГАНДУ КАКИХ-ЛИБО ИДЕЙ, ДОГМАТОВ И УЧЕНИЙ. МЕСТО ДЕЙСТВИЯ, ПЕРСОНАЖИ И СОБЫТИЯ ПОЛНОСТЬЮ ВЫМЫШЛЕНЫ. ЛЮБЫЕ СОВПАДЕНИЯ И ПАРАЛЛЕЛИ С РЕАЛЬНОСТЬЮ ПОЛНОСТЬЮ ИСКЛЮЧЕНЫ. ПРИЯТНОГО ЧТЕНИЯ!
ТЩЕТА МИРА
Диктатор лежал в постели, бессильно откинувшись на подушках и упёршись застывшим взглядом в потолок. Грудь его тяжко вздымалась от надсадного, хриплого дыхания, сердце билось редкими порывистыми толчками, а мозг будто сдавило стальным раскаленным обручем. Его лихорадило, тело ломило от нестерпимо ноющей боли, на губах выступала пена, но он, напрягаясь из последних сил, отчаянно сопротивлялся холодным объятиям смерти. Он знал, что часы его сочтены, но не желал сдаться без боя, без борьбы, без упорной схватки с последним и самым страшным врагом, безжалостным и неодолимым даже для него. Для того, перед кем трепетали толпы и склоняли головы целые народы. Кто не страшился идти напролом ради высокой цели, и, не дрогнув, слал на казнь десятки людей. Для того, кто был неколебимо тверд в исполнении своего долга и никогда не сникал духом, с честью одолевая все преграды и стяжая себе прочную, никем неоспоримую славу.
Всю свою жизнь он неутомимо и бесстрашно боролся за идею, за правду и справедливость — а теперь умирал, одинокий, неприкаянный и лишенный счастья заглянуть в родные глаза, услышать дорогой сердцу голос и сжать в ладони руку близкого, верного, горячо любимого человека... Нет, не то чтобы он не знал любви, напротив — он любил страстно и неистово, безоглядно и самозабвенно, чувствуя, как походит ярым огнем сердце. Любил так, что временами темнело в глазах. Но, встав однажды перед выбором, он не раздумывая принес любовь в жертву долгу, потому что не мог поступить иначе. Не знал и не видел для себя другого пути. И даже сейчас он ни о чем не жалел, твердо убежденный в верности своего выбора. Он не имел права сворачивать с избранной им стези. И не смог бы, даже если бы и захотел. Это было выше его сил. Сил, которых с каждым годом становилось все меньше — необходимых, бесценных и — увы! — невосполнимых. Сил, что с каждым мгновением неумолимо покидали его, приближая неизбежный конец, мрачный и грозный в своей пугающей неотвратимости. А ведь он столь многого ещё не воплотил, столько внушительных замыслов роилось в его голове, но зловещая гостья беспощадно разметала их, руша и низвергая все, что составляло смысл и суть его существования. Кто же отныне продолжит дело его жизни? Кто сумеет взвалить на себя эту тяжкую ношу, и, не сгибаясь, нести ее, пока хватит мочи? Увы — но он не видел достойных. Да, он всегда тщательно подбирал соратников, приближая людей талантливых и одаренных, но никто из них не был ему ровней — так уж сложилось. А значит, все содеянное им может пойти прахом, и его смелые начинания обернутся ничем. Однако изменить что-либо уже не в его власти. Впервые за долгие годы он не мог ни на что повлиять, и это горько удручало его. Как же тяжело умирать, сознавая, что все созданное тобой настолько хрупко и ненадёжно, что может в один миг рухнуть, пропасть, развеяться от слабого, мимолётного, едва уловимого дуновения...
Сорок лет он верой и правдой служил своему народу, Республике, ее священному стягу, не жалея сил и не считаясь ни с какими жертвами. Из года в год неустанно трудился на благо родины, рьяно отстаивая ее честь, достоинство и свободу. Нещадно теснил и побивал врагов, сурово карая изменников и щедро вознаграждая преданных сынов отчизны. Да, он нередко бывал жесток. Даже слишком жесток. Но цель оправдывала средства, а потому он не задавался вопросами и просто продолжал делать свое дело — как знал, как умел и как того требовала суровая, бесстрастная необходимость. Для многих он был тираном, для других — благодетелем, а для третьих — таинственным, непостижимым Некто, кого следует всемерно почитать и бояться. Но все это ничуть не трогало его, он был чужд мелочного тщеславия и не нуждался в шумном одобрении толпы, чтоб непоколебимо идти вперёд, оставаясь верным себе и своему призванию. И теперь, перебирая в памяти вехи своего долгого, тернистого, полного благородных свершений жизненного пути, он по праву гордился собой, не видя повода в чем-либо себя упрекнуть. Ибо совесть его была чиста. Никогда и ни в чем он не погрешил против Истины. И время ещё подтвердит его правоту. Неоспоримо и несомненно.
...Все началось с того дня, когда он совсем ещё юным лейтенантом покинул стены военного училища, и, приосанившись, бодро зашагал навстречу своей многообещающей судьбе. Он шел по широким, залитым ярким светом улицам города, весьма довольный и гордый собой, четко чеканя шаг и устремив вперёд ясный, твердый, полный непоколебимой уверенности взгляд. И на то у него были все основания: ведь он, выходец из бедной семьи, рано оставшийся без отца и выросший в крайней нужде, сумел добиться того, о чем многие могли только мечтать. Он выучился и стал офицером. По меркам его среды — почти небожителем. И теперь, степенно вышагивая по мостовой и ловя на себе восхищённые женские взгляды, он испытывал волнительное, будоражащее изнутри чувство глубокого торжества, сопряжённое с ощущением собственной значимости и особой, неизмеримо высокой ответственности. Отныне он — верный слуга отчизны, призванный беречь и защищать ее во что бы то ни стало — даже ценой собственной жизни. И он был готов к этому. Что бы ни случилось — он не дрогнет, не отступит и не замарает себя позором. Ибо таков его долг, а нарушать его никак нельзя. Ни в коем случае. Иначе — что же мы тогда?
Первым делом он наведался к своему лучшему другу — Побратиму, с которым познакомился в училище и в ком сразу же обрёл родственную душу. Тот выпустился ещё год назад и теперь отбывал службу в столичном гарнизоне, и все это время они поддерживали друг с другом тесную связь. Уже при первой встрече они прониклись друг к другу глубокой симпатией и вскоре крепко сблизились, деля пополам радости и горести, обсуждая волновавшие их обоих проблемы и порой вступая в жаркие споры. Но в конечном итоге они всегда приходили к согласию, и с каждым днём их дружба все более крепла, приводя к взаимному единению и полной, неразрывной общности взглядов и интересов. Наконец настал момент, когда они решили побрататься , и, дав клятву верности, скрепить наивысшими узами свой нерушимый союз. Надрезав себе ладони, они смешали вместе свою кровь, и, по очереди пригубив ее, принесли, обнявшись, торжественный обет никогда не оставлять друг друга, вместе преодолевая любые невзгоды, и свято блюсти верность данному слову. С того дня их дружба приобрела возвышенный, почти сакральный смысл, и, казалось, не было на свете силы, способной разрушить и обесценить ее. После выпуска Побратима из училища они продолжали видеться довольно часто и подолгу беседовали, строя совместные планы и мечтая о блестящем будущем. Они заранее условились, что по окончании им учебы сразу же подадут прошения о переводе на границу, где можно было принести гораздо большую пользу отечеству и скорее отличиться на боевом поприще. Ведь оба они были молоды и снедаемы жаждой бурной деятельности, юношеским задором и воинственным тщеславием, с надеждой глядя вперёд и мечтая о славных, отчаянно дерзких подвигах во имя светлой идеи.
Побратим принял его с глубоким радушием, осыпав сердечными поздравлениями, и они тепло и доверительно побеседовали, вновь подтвердив свои намерения просить о переводе, и, прощаясь, обменялись горячим рукопожатием, вновь поклявшись друг другу в нерушимой преданности. Вслед за тем он направился домой к матери, и та, увидев его в новом блестящем мундире, не смогла сдержать искреннего, почти детского восхищения, беспрестанно ахая и разглядывая его со всех сторон восторженно сияющим взглядом. А он стоял, браво выпрямившись и молодцевато приподняв голову, безмерно тронутый ее радостью и светлым, беспредельным счастьем. Вдоволь налюбовавшись, она тихо приблизилась к нему, и, крепко обняв, ласково промолвила, как сильно любит его и гордится им, желая, чтобы он всегда оставался таким же сильным, смелым и беззаветно преданным своему делу. Он же в ответ лишь мягко поглаживал ее маленькую, аккуратно причесанную, совсем побелевшую голову, не зная, что сказать и еле сдерживая навернувшиеся на глаза нежданные, беспричинные, полные невыразимой нежности слезы... Больше они не виделись. Никогда. Она умерла два года спустя, но он не смог прибыть на похороны — ловил бандитов в отрогах далёких, бесприютных гор. Лишь чуть позже он наведался к ней на могилу, и, возложив цветы, долго стоял перед ней, понуро склонив голову и молча каясь с чувством горького стыда и укора в груди. А после, печально вздохнув, медленно и обречённо покинул кладбище, унося с собою невыплаканную грусть и ощущение острой, неизъяснимой душевной немоты...
Назавтра они с Побратимом подали свои прошения и уже через пару дней получили приказ о направлении их в крупнейшую и наиболее мощную крепость северного приграничья. О таком можно было только мечтать, и они, едва собравшись, тотчас же тронулись в путь. Прибыв на место, они с первых дней рьяно взялись за несение службы, с нетерпением ожидая подходящего случая, чтобы достойным образом проявить себя и на деле выказать свою воинскую доблесть и отвагу.