Ростислав Тункин – Шёпот за стенами (страница 9)

Диван шепчет ей: "Дорогая, но бесполезная". Журнальный столик: "Красивая, но холодная". Картины на стенах: "Ты думала, мы не видим? Мы все видим. Ты играешь в успех, но внутри пустота".

Голос у всех предметов один – материнский.

Лиза бежит по коридору, но он становится все длиннее. Стены сужаются, пол под ногами становится мягким, липким.

"Лиза!" – зовет голос из-за спины. "Куда ты бежишь? От себя не убежишь!"

Она оборачивается и видит мать. Но не обычную мать – искаженную, увеличенную. Лицо занимает половину стены, глаза горят холодным светом.

"Ты разрушила мою жизнь", – говорит гигантская мать. "А теперь разрушишь и свою. И жизни своих друзей. Потому что ты эгоистка, Лиза. Ты думаешь только о себе".

"Нет!" – кричит Лиза. "Это неправда!"

"Правда. Ты знаешь, что это правда. Ты ведешь их в ловушку. Ради своих амбиций. Ради своего эго".

Лиза закрывает уши руками, но голос проникает сквозь пальцы, сквозь кожу, прямо в мозг.

"Они умрут из-за тебя, Лиза. Все умрут. А ты останешься одна. Как всегда".

И вдруг Лиза понимает – это не сон. Это представление. Спектакль, поставленный специально для нее. Она чувствует взгляды из темноты за пределами "сцены", ощущает присутствие зрителей, которые наблюдают за ее страхом, питаются им. Кто-то записывает каждую ее эмоцию, каждый вздох ужаса.

Лиза просыпается с криком на губах. Сердце бьется так быстро, что кажется, вот-вот выскочит из груди. Простыни мокрые от пота.

Она садится в кровати, пытается успокоиться. Сон. Это был просто сон. Кошмар, вызванный стрессом и разговором с матерью.

Лиза тянется к прикроватной тумбочке, чтобы взять телефон и посмотреть время. Пальцы нащупывают знакомую форму, поднимают устройство.

Экран загорается, и Лиза замирает.

На дисплее – фотография. Она сама, спящая в этой же кровати. Снимок сделан с ракурса от изножья кровати, из темноты. Качество плохое, зернистое, но лицо различимо четко. В правом нижнем углу изображения видны характерные артефакты сжатия – мелкие квадратики, искажения пикселей, как у файла, который многократно пересылали и перекодировали.

Она видит себя со стороны – беззащитную, уязвимую. Рот приоткрыт, волосы растрепаны, одна рука свисает с кровати.

Дата съемки – сегодня, три часа назад.

Лиза смотрит на фото, и реальность начинает плыть. Кто-то был в ее квартире. Кто-то стоял у ее кровати, пока она спала. Снимал ее.

Наблюдал.

Пальцы дрожат, когда она пролистывает галерею. Больше фотографий нет. Только эта одна. Но ее достаточно.

Лиза встает с кровати, включает все лампы в спальне. Свет заливает комнату, прогоняя тени. Она обходит квартиру, проверяет замки, окна. Все заперто. Никаких следов взлома.

Но фотография остается на телефоне. Неопровержимое доказательство того, что ее крепость пала. Что кто-то или что-то может проникнуть сюда, когда захочет.

Лиза садится на диван, обхватывает колени руками. За окном начинает светать – серый, неуютный рассвет.

Через несколько часов они поедут в Глушино. В дом, который, возможно, уже начал свою игру.

Лиза смотрит на фотографию еще раз. На ней она выглядит мертвой. Или спящей так глубоко, что разница несущественна.

"Мама была права", – думает она. "Я всех подведу. Как всегда."

Но отступать уже поздно.

Глава 6: Дима. Пепел на руках

Мастерская Димы пахнет творчеством и разложением одновременно.

Запах озона от паяльника смешивается с ароматом канифоли и краски. В воздухе висит металлическая пыль, которая оседает на всех поверхностях тонким слоем. На стенах – чертежи и схемы, некоторые аккуратно приколоты кнопками, другие просто приклеены скотчем. Детали странных механизмов разбросаны по полкам – шестеренки, провода, микросхемы, которые когда-то должны были стать частью чего-то большего.

Это мир, где Дима – бог. Здесь он может взять кусок мертвого металла и вдохнуть в него жизнь. Заставить электроны танцевать по проводам, превратить хаос деталей в стройную систему.

Но в углах мастерской скапливается пыль. На некоторых инструментах появилась ржавчина. Проекты остаются незавершенными – не от недостатка навыков, а от недостатка воли.

Дима сидит за верстаком, держит в руках паяльник. Жало раскалено докрасна, от него поднимается тонкая струйка дыма. Он припаивает резистор к плате – простая операция, которую выполнял тысячи раз.

Но сегодня руки дрожат.

Олово плавится, растекается по контактам. Запах – острый, химический, знакомый. Дима вдыхает его и чувствует, как что-то сжимается в груди. Не боль – что-то глубже. Воспоминание, которое живет не в голове, а в теле.

Паяльник выскальзывает из пальцев, падает на верстак. Дима смотрит на свои ладони. Они чистые, но ему кажется, что на них сажа. Черная, жирная, которая не смывается никакими средствами.

Пепел.

Ему двенадцать. Лето, дача, скука. Родители заняты своими делами, а ему нечего делать. Он находит в сарае старые петарды – остатки новогодних фейерверков. Берет одну, самую большую.

Маша смотрит на него широко раскрытыми глазами. Ей восемь, она верит, что он все знает и все умеет. Старший брат – почти взрослый в ее понимании.

"Дим, а что будет?" – спрашивает она.

"Ничего особенного", – отвечает он, зажигая фитиль. "Просто хлопок".

Но хлопок получается неправильный. Слишком громкий. Слишком яркий.

Петарда взрывается в его руках, осколки разлетаются во все стороны. Один попадает в стену сарая, где висит старое сено. Сухое, как трут.

Пламя вспыхивает мгновенно.

Дима стоит и смотрит, как огонь пожирает стену. Не может пошевелиться. Не может закричать. Только смотрит, как маленькая искра превращается в ревущего зверя.

Маша кричит. Высокий, пронзительный крик, который резко обрывается.

Дима оборачивается и видит ее. Она стоит слишком близко к горящей стене. Искра попала ей на платье – легкое, летнее, из какой-то синтетической ткани.

Ткань вспыхивает, как бумага.

Маша превращается в живой факел.

Дима бросается к ней, но поздно. Огонь уже пожрал платье, добрался до кожи. Маша падает, катается по земле, но это не помогает. Огонь живет своей жизнью, питается ее болью.

Дима срывает с себя рубашку, пытается сбить пламя. Обжигает руки, но не чувствует боли. Чувствует только запах – сладковатый, тошнотворный. Запах горелого мяса.

Когда огонь наконец гаснет, Маша не двигается.

Дима стоит над ней, держит в руках обугленную рубашку. На ладонях – сажа. Черная, жирная. Остатки его сестры.

"Маша?" – шепчет он. "Машенька?"

Но она не отвечает. Больше никогда не ответит.

Дима моргает, возвращается в настоящее. Паяльник все еще дымится на верстаке. Запах олова смешивается с чем-то другим – с памятью о том дне, когда он убил единственного человека, который его по-настоящему любил.

Он поднимает паяльник, выключает. Работать сегодня не получится. Руки дрожат слишком сильно.

Дима встает, подходит к окну. За стеклом – серый двор, покрытый снегом. Зима в этом году ранняя, снег выпал еще в ноябре и не тает. Лежит грязными сугробами, напоминая пепел.

Все напоминает пепел.

Дима возвращается к верстаку, открывает ящик с инструментами. Ищет что-то, что поможет отвлечься. Находит недоделанную схему – система автоматического полива для растений. Простой проект, который он начал месяц назад и забросил.

Берет карандаш, пытается дорисовать схему. Но линии получаются кривыми, цифры – неразборчивыми. Концентрация рассеивается, как дым.

Дима откладывает карандаш, массирует виски. Голова болит – тупая, давящая боль, которая не проходит уже несколько дней. С тех пор как Лиза рассказала о поездке в Глушино.

Он не хочет ехать. Каждая клетка его тела протестует против этой идеи. Но он согласился, потому что не умеет говорить "нет". Особенно друзьям.

Хотя можно ли назвать их друзьями? Они работают вместе, проводят время вместе, но знают ли они его по-настоящему? Знают ли о Маше? О том, что он носит в себе?