Ростислав Тункин – Шёпот за стенами (страница 16)

Они стояли в гостиной, освещенной холодным светом фонарей, и впервые за весь день молчали. Тишина была тяжелой, давящей – не отсутствие звуков, а их активное поглощение. Словно дом слушал, ждал, что они скажут.

– Ладно, – наконец произнесла Лиза, садясь на край покрытого чехлом кресла. Материал под ней прогнулся с неприятным шуршанием. – Давайте разберемся с ситуацией. Трезво, без паники.

Макс прислонился к стене, скрестив руки на груди. Костяшки болели, но он не подавал виду. Катя устроилась на полу рядом с рюкзаком, достала блокнот – привычный жест, который помогал ей думать.

– Факты, – сказала Катя, открывая блокнот на чистой странице. – Мы вошли в дом в 15:47. Дверь закрылась сама в 15:52. Замок заблокирован, петли деформированы. Окна заколочены изнутри.

– Это не факты, – буркнул Макс. – Это описание пиздеца, в который мы попали.

– Макс, – одернула его Лиза. – Давайте конструктивно.

– А что тут конструктивного? – Он оттолкнулся от стены, начал ходить по комнате. – Мы в ловушке. В доме, где творится хрень, которую нельзя объяснить. И единственный, кто это признает – это я.

Катя подняла глаза от блокнота. В свете фонаря ее лицо казалось бледным, почти прозрачным.

– Все можно объяснить, – сказала она тихо, но твердо. – Просто нужно найти правильный подход. Возможно, мы имеем дело с редким геологическим феноменом. Инфразвуковые колебания, вызванные подземными пустотами, могут создавать массовые галлюцинации.

– Галлюцинации? – Макс остановился, уставился на нее. – Дверь, которая сама закрылась – это галлюцинация?

– Перепад давления, – повторила Катя, но голос звучал менее уверенно. – Или… или мы могли не заметить сквозняк. Человеческое восприятие очень субъективно, особенно в стрессовой ситуации.

– Ага, – кивнул Макс с горькой усмешкой. – А качели, которые качались без ветра? Тоже перепад давления?

– Остаточные колебания, – быстро ответила Катя. – Качели могли раскачать днем, а мы увидели последние движения. Амплитуда затухания для подвешенного тела составляет…

– Катя, – перебила ее Лиза. – Хватит. Мы все видели, что происходило. Это не было остаточными колебаниями.

Катя сжала губы, уставилась в блокнот. Цифры и формулы не помогали. Реальность отказывалась укладываться в научную схему, и это пугало ее больше, чем любые сверхъестественные явления.

– Хорошо, – сказала Лиза, потирая виски. – Предположим, что здесь действительно происходит что-то… необычное. Что тогда?

– Тогда нам пиздец, – мрачно ответил Макс. – Мой брат писал в дневнике о странных вещах. О голосах, о тенях, о людях, которые исчезали. Я думал, он просто спятил от войны. Но теперь…

Он замолчал, уставился в окно, заколоченное черными досками.

– Теперь что? – спросила Лиза.

– Теперь я думаю, что он был прав. И что мы повторили его ошибку.

Тишина снова повисла в воздухе. Каждый думал о своем – о том, как они сюда попали, о том, что их ждет, о том, есть ли шанс выбраться живыми.

– Ладно, – наконец сказала Лиза, поднимаясь с кресла. – Хватит философии. Раз мы здесь застряли, давайте хотя бы работать. Устанавливаем оборудование, снимаем все, что происходит. Если мы не можем выбраться, то хотя бы оставим после себя запись.

– Запись для кого? – спросил Макс. – Для следующих идиотов, которые сюда приедут?

– Для тех, кто нас найдет, – твердо ответила Лиза. – Рано или поутру нас хватятся. Начнут искать. И когда найдут, у них будет материал для расследования.

Она говорила уверенно, но внутри все сжималось от страха. Лиза понимала – никто их искать не будет. Они никому не сказали, куда едут. Машина стоит в лесу, вдали от дорог. Их могут не найти месяцами.

Но она не могла сказать это вслух. Не могла разрушить последние остатки надежды, которые держали команду вместе.

– Дима, – обратилась она к молчавшему все это время оператору. – Ты что думаешь?

Дима стоял в углу, неподвижный как статуя. В свете фонарей его лицо казалось восковым, безжизненным. Он смотрел на них с выражением легкого любопытства, словно наблюдал за интересным экспериментом.

– Я думаю, вы слишком много говорите, – сказал он наконец. Голос звучал ровно, без эмоций. – Дом слушает. Дом запоминает. Каждое слово, каждый страх.

– О чем ты? – спросила Катя, поднимая взгляд от блокнота.

– О том, что некоторые места живые, – ответил Дима. – Они питаются человеческими эмоциями. Страхом, болью, отчаянием. Чем больше вы боитесь, тем сильнее становится дом.

Макс уставился на него.

– Ты это серьезно?

– Вполне, – кивнул Дима. – Ваш брат понял это слишком поздно. Как и все остальные.

– Откуда ты знаешь про моего брата? – Голос Макса стал опасно тихим.

Дима улыбнулся – первая эмоция, которую они видели на его лице за весь день. Но улыбка была холодной, чужой.

– Я многое знаю об этом доме, – сказал он. – Больше, чем вы думаете.

Катя почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Что-то в голосе Димы, в его взгляде было неправильно. Он говорил о доме как о живом существе, и в его словах не было ни капли страха.

– Дима, – сказала Лиза медленно. – Ты раньше здесь был?

– Нет, – ответил он. – Но дом помнит меня. Как и я помню его.

Он повернулся и пошел к своему оборудованию, оставив остальных в недоумении. Его слова висели в воздухе как проклятие, как предсказание, как приговор.

Лиза посмотрела на Катю и Макса. В их глазах читался один и тот же вопрос: что, черт возьми, происходит с Димой?

Но никто не решился спросить вслух. Потому что все чувствовали – ответ может оказаться хуже вопроса.

Дима работал молча и с пугающей эффективностью. Он расставлял камеры в идеальных, с точки зрения режиссуры, местах – так, чтобы захватить максимум пространства при минимуме слепых зон. Двигался экономично, без лишних жестов, как хорошо отлаженный механизм.

Но Катя заметила что-то еще. Дима ставил камеры не просто в выгодных точках – он ставил их так, чтобы они снимали друг друга. Каждая камера попадала в поле зрения как минимум двух других. Получалась сеть взаимного наблюдения, из которой невозможно было скрыться.

– Откуда ты знаешь, где лучше поставить камеры? – спросила Лиза, наблюдая за его работой. – Мы же никогда здесь не были.

– Логика, – ответил Дима, не поднимая глаз от оборудования. – Углы обзора, освещение, акустика. Все просчитывается.

Но его движения были слишком уверенными для человека, который впервые находится в этом месте. Он знал, где поставить каждую камеру, не измеряя расстояния, не проверяя углы. Словно у него была карта этого дома в голове.

Катя хотела спросить об этом, но в этот момент споткнулась о кабель питания и потеряла равновесие. Дима мгновенно подхватил ее за руку, удержав от падения.

Прикосновение было как удар электричества – только наоборот.

Рука Димы не была просто холодной. Она обладала температурой окружающей среды – как камень, как кусок металла, как мертвая плоть. Никакого намека на тепло живого тела. Кожа на ощупь была слишком гладкой, слишком плотной, без естественной текстуры живой кожи.

Под ней не чувствовалось пульсации крови, движения мышц, дрожания нервов. Это было ощущение прикосновения к мертвому объекту, который имитирует человека с пугающей точностью.

Катя отшатнулась, вырвала руку. Сердце колотилось, как бешеное, в горле встал сухой ком. Мозг лихорадочно искал объяснение – плохое кровообращение, болезнь, особенности организма. Но глубоко внутри она знала правду.

То, к чему она прикоснулась, не было живым.

Она украдкой наблюдала за Димой, пытаясь найти подтверждение своим подозрениям. В холодном воздухе дома от дыхания остальных шел пар – едва заметный, но видимый. От Димы – нет. Ни малейшего облачка.

Она смотрела на его грудь – та была неподвижна. Он не дышал. Совсем. Грудная клетка не поднималась и не опускалась, диафрагма не двигалась. Он стоял как манекен, как кукла, как мертвое тело, которое забыло, что должно лежать в гробу.

В этот момент Дима повернулся и посмотрел прямо на нее.

В его глазах на долю секунды исчезла привычная пустота, и в них вспыхнул холодный, древний разум. Не человеческий разум – что-то другое, что носило лицо Димы как маску. Что-то, что было старше человечества, голоднее смерти, терпеливее времени.

Он не сказал ни слова. Только слегка покачал головой, и в сознание Кати ворвалась мысль – не ее собственная, чужая, но абсолютно четкая:

"Не говори им. Они не готовы. Они сломаются. И ты останешься одна с нами."

Это была не просьба и не угроза. Это была констатация факта, произнесенная голосом, который помнил рождение звезд и смерть галактик.

Катя стояла, парализованная ужасом. Ее научный, рациональный мир рухнул в одно мгновение. Перед ней стоял мертвый друг, внутри которого жило нечто чужое, древнее, голодное. Нечто, что знало ее страхи лучше, чем она сама.

Она посмотрела на Лизу и Макса. Они спорили о том, где лучше поставить генератор, обычные, живые, человеческие. Их лица были красными от напряжения, на лбах блестел пот, в глазах читалась усталость и беспокойство.

Поверят ли они ей, если она скажет правду? Или сочтут сумасшедшей?

Ее главный страх – потеря контроля над ситуацией, потеря доверия окружающих – материализовался. Если она расскажет о Диме, они подумают, что у нее нервный срыв. Изолируют ее. Не будут слушать. Она станет изгоем в собственной команде.