Мальчики же продолжали свое обучение в Кирсановском уездном училище. И здесь без строгого надзора и вдали от дома стали чаще лениться. Уходило и благочестие... «Научили нас курить табак — почти все курили. Вообще атмосфера городских школьников была неважная, даже дурная, сельские были не в пример лучше», — вспоминал владыка. Мать вскоре узнала об их поведении и в следующие каникулы строго наказала. В масленицу Наталья Николаевна поставила их на колени перед иконами, пока все другие ели блины. «Потом простила. От стыда мы залезли на печь, а она, мать — всегда мать, стала подавать нам и блины, и сметану, и масло туда же. Курить перестали». Михаил вновь потом начал, но Иван усвоил урок. Помимо учебы, он пел в церковном хоре в огромном городском Успенском соборе. Но один раз проспал службу и постыдился вернуться...
По прошествии двух лет обучения в Кирсановском училище Наталья Николаевна наконец решила отдать Ивана в духовное училище в Тамбове. Старший, Михаил, поступил по окончании Кирсановского в фельдшерское училище, которое благополучно закончил. Сестра Надежда впоследствии также училась в Тамбове в учительской школе; Александр по стопам брата Ивана окончил духовное училище, семинарию и стал священником; а Сергей после окончания семинарии, как и старший брат, закончил еще и Санкт-Петербургскую духовную академию; Елизавета после гимназии (с медалью) окончила Высшие Бестужевские женские курсы в Петербурге, вышла замуж за директора Кирсановской женской гимназии и стала заслуженным учителем. Все в итоге получили образование. Но какими усилиями!
Чтобы подготовиться к поступлению в Тамбовское духовное училище, Иван раз в неделю отправлялся из Софьинки в Кирсанов к местному законоучителю, протоиерею Иоанну Ландышеву. «И вот по вторникам — день базарный, можно было иногда с попутчиками подъехать — я каждую неделю отправлялся в город», — вспоминал владыка. Едва ли о. Иоанн занимался с Ваней больше получаса. Назад уже никто его не подвозил, потому что еще рано было, все на базаре. «А я бегу по полям и никогда по дороге, которая делала крючок, а прямо полем, уже тогда скошенным; вижу далеко впереди ту самую одинокую мельницу без крыльев у кладбища и напрямик лечу к ней. И не уставал, не тяготился... Душа-то была еще ангельская, небитая, а маленькие горести забывались. И так — каждый вторник. Лето промчалось очень скоро». Уже в августе, после праздника Успения, они с матерью отправились в Тамбов, поступать в духовное училище.
Невозможно описать, сколько трудов и средств было положено Натальей Николаевной, чтобы добраться до губернского города, узнать правила поступления в духовное училище, а затем еще раз приехать за неделю до поступления, оставить сына на постоянном дворе и вновь вернуться к своему хозяйству! И вот, наконец, приехать на строгий суд экзаменационной комиссии и обливаться слезами. Потому как кому нужен здесь мальчик из крестьян, решивший идти по духовной стезе? Своих, «поповских», детей достаточно. Уже и одно духовное училище не вмещало их всех, учредили второе. В него-то и собирался поступать Ваня. Но тут же и «срезался». Не знаешь всех иудейских царей, не по той книжке готовился, не подходишь. «Не по Сеньке шапка». Страшно стало и обидно Ивану не столько за себя, сколько за мать, столько пережившую. «И я, набрав откуда-то смелости, громко, во всеуслышание сказал ей: "Мама, пойдем отсюда!" — то есть от таких нехороших людей», — подробно и ярко вспоминает об этом владыка.
Бросились в первое училище. Там преподаватели отнеслись уже хорошо к бедным пошехонцам [простакам]. Диктант на отлично, библейская история на отлично, математика на отлично. И вдруг отвечать времена церковнославянского языка. А мальчику до того никто не говорил, что это надо учить. Мать снова в слезы. Нельзя ли на класс ниже? Нет! К тому времени Ивану шел уже тринадцатый год. Он и так для однокашников казался переростком. Но все же в виде исключения из правил его приняли. В первом училище знания давали хорошие, и это все пригодилось впоследствии.
Мать заплатила первый взнос за обучение и общежитие, так как от оплаты были освобождены только дети духовенства. И в 1893 году началось длительное богословское образование будущего святителя. Почти шесть лет подготовки позволили ему довольно легко учиться в первом классе «строгого» училища и выйти к концу обучения в первые ученики.
Деревянные учебные корпуса и общежитие для воспитанников духовного училища располагались на берегу реки Цны. Новый кирпичный корпус только еще решено было возвести. Но мальчика не тяготили бытовые трудности. Перед ним открывалась большая дорога.
«Вот я — маленький школьник духовного училища. Учение началось лишь две недели. Все мне ново и интересно: и в "огромном" губернском городе, и на чинных уроках в школе, и в училищном храме, где так хорошо поют и служат, где все чисто убрано, светят лампады... — вспоминал он. — Приближается праздник Рождества Богородицы. Это — первый праздник в году училищной жизни... Подчистишься, вымоешься... Идем парочками из "своекоштного" [т. е. за свой счет. — Прим. ред.] общежития в храм училища. Еще остается минут 15—20 до всенощной. Всюду оживление и радость... Праздник... И, конечно, мы не вникали в песнопения и смысл богослужения. А радость была яркая. Что-то точно грело душу. Будто бы кто лампаду засветил в сердце... Звонок. Идем в храм. Становимся рядами. Тишина... Уже темнеет: шесть часов вечера. Лампады и свечи приветливо мигают живыми огнями. Открываются царские врата... Начинается служба. Поют хорошо: "большие" (то есть басы и тенора) — из семинарии богословы. Солидные. Отлично одетые, как большие: в черных сюртуках, в накрахмаленных рубашках с галстуками. Сзади выпускников — семьи преподавателей и их сродников. И все так мирно и чинно. <...> И не замечаешь, как проходит всенощная. А утром опять радостно бежишь к службе. Литургия опять проходит незаметно-отрадно. И весь день праздничное настроение... Даже к вечеру, когда на занятиях (то есть часах) все собраны по комнатам учить уроки за общими столами, и тогда еще на душе остается тепло от проходящего праздника. А там через несколько дней будет другой праздник — Воздвижение Креста... Снова будет радость... И так от праздника до праздника... А кроме того, всякую неделю бывал праздник Воскресения. И никогда-то, никогда я не тяготился службами... Да можно ли тяготиться радостью?! А ее очень хорошо знало чистое детское сердце. Благодать Божия освещала, и освящала, и радовала душу».
Так проходило духовное обучение будущего святителя в любви к Церкви и в Церкви.
Но вслед за радостью пришло искушение. Мальчика вдруг посетило сомнение. А что если только в школе учат, что есть Бог? И как раз не безумцы говорят: «Нет Бога» (Пс. 13), а умные-то люди и бывают не верующими?! «Мне было лет 13 тогда... — вспоминает святитель. — Я не мог справиться сам с этим сомнением. <...> За тем, увидел я, что такие речи "нет Бога" — совсем не от "ума", а от "сердца": "рече безумен в сердце своем" (ст. 1). И наконец, это находится в прямой зависимости от растления души: "все совратились... все растлились; несть творящего добро" (ст. 3). <...> Тогда, — продолжает владыка, — в ангельском детстве и отрочестве, "сердце" хотело веры, радовалось ей; и наоборот, не хотело неверия, инстинктивно отталкивалось от этой лжи и огорчалось даже сомнениями. Даже и сейчас печально за такое искушение». Оно прошло и изгладилось. Но воспоминание об этом первом внутреннем мучении осталось.
За мягкое сердце товарищи в училище дали Ване прозвище Пуэлия, что с латинского puella означало «девочка». Конечно, для мальчика это казалось особенно обидным прозвищем. «Я разве, может быть, — вспоминал святитель, — был лишь более чувствителен сердцем да благонравнее других, но немного. Или же я был не таков, как ныне, а с "мокрыми глазами" от природы?»
Характерен случай: когда заболел царь-император Александр III, то «мы, — пишет владыка, — ежедневно бегали на угол улицы читать бюллетени; трепетали за его жизнь как за родного отца... И вот он скончался. Мы молились. Боже! Как я рыдал!..» Обливался слезами Ваня и на похоронах инспектора семинарии. Отсюда, видимо, и прозвище.
Однако обучение шло своим чередом. Во 2-м классе духовного училища изучали сокращенный катехизис, начальную российскую грамматику, четыре правила арифметики, чтение. В 3-м и 4-м классах прибавлялись: Священная история, пространный катехизис, церковный Устав, российская и славянская грамматика, латинский и греческий языки, арифметика, церковный обиход и партесное пение, география. К концу века в программе обучения еще появились новые языки (французский, немецкий), черчение, природоведение, церковная и гражданская история России.
В 4-м классе училища Иван узнал о дарвинизме... «Еще — мальчик, а все эти соблазны лезли отовсюду, точно холодный ветер через щели». Опять затосковала душа. И вот, на масленицу, он не поехал домой, а остался в Тамбове и в свободные дни стал посещать Публичную Нарышкинскую библиотеку, чтобы самому разобраться, как так человек произошел от обезьяны. «Прочитал биографию Дарвина — издание Павленкова. И тут больше нашел мира для души. Оказывается, сам-то Дарвин был и остался христианином, верующим — чего многие и доселе не знают. Он учил об эволюции (развитии из низших в высшие) видов живых организмов; но не отрицал ни Создателя мира, и особенно — живых существ, ни Его силы в мире. А после я увидел и ложь в его теории...» Уже здесь Иван Федченков осознал: «...Да, да! Люди не умом думают, а "сердцем"... <...> И хоть я не совсем доказал уму своему — сочинением какого-то Данилевского — неосновательность дарвинизма, но перескочил и этот ров — как и первый — о неверующем "безумце". Я продолжал верить...»
