Ростислав Левгеров – Бог дураков (страница 9)

Ох, ну и боль! Каким-то чудом я удержался в сознании. Свернулся клубочком, схватившись за живот и бессильно раскрывая рот, как рыба на суше. Решив, что вор никуда не денется, мучитель привычным движением сунул тесак за ремень, обыскал меня, обезоружил и вознамерился побольнее припечатать.

Как бы ни было мне плохо, жажда жить спасла и на этот раз: в последний момент я заметил несущуюся на меня пушку, увернулся — кулачище угодило в ступеньку. Мощный удар, ничего не скажешь — половица треснула. Боюсь даже представить, что случилось бы с моим божественным ликом, если посланец угодил по адресу.

Но и злодею не поздоровилось, ибо такой удар не мог обойтись без последствий — палачу сделалось больно, он застонал, встряхнул клешней. Лапа висела в миллиметре от моего лица, поэтому я, недолго думая… укусил его. Понимаю, поступок недостойный небожителя, но, как говорится, хочешь жить, умей вертеться. Так что я без зазрения совести вцепился зубами в мясистый палец и что есть силы сжал челюсть.

Раздался такой рев, аналогов которому трудно найти. Палач схватил меня за шкирку и с размаху кинул в подвал. Я пролетел добрый десяток шагов, посшибал по пути тушки с телами и в конечном счете ударился в противоположную стену. Хорошо хоть головой не стукнулся — у стены стояли мешки с чем-то мягким, подозреваю с потрохами и внутренностями. Тем не менее, сил продолжать сопротивление у меня почти не осталось. Поэтому я с отчаянием наблюдал, как палач подошел, вынул треклятый тесак, поднял меня за ворот плаща, будто нашкодившего кота.

— Ну давай, хряк, прикончи уже, — сказал я, обессиленно мотая головой. — Ты победил, признаю.

— Я отдам твою гнилую плоть поросям, кукарача, а из твоей кожи сделаю себе ремень, — сказал палач, дыхнув мне в лицо гнилью и демонстративно проведя лезвием по моей щеке. Оцарапал чуток, каналья.

А оно умеет говорить, оказывается.

— У тебя изо рта несет могилой, омбрэ, — сказал я, отворачиваясь. Правая как-то сама собой нащупала за пазухой позабытый сухарь.

— Воняет? — спросил палач. — Ты сказал, воняет?

— Да, я так и сказал. Ты глухой что ли?

Последовавшая реакция удивила.

— А-ха-ха-ха! — оглушительно заржал палач, забрызгав мне лицо премерзкими слюнями.

— На, перекуси пока, мразь! — сказал я и затолкнул ему в глотку злосчастный кусок черствого хлеба.

Ничего лучше не придумал, ибо почти смирился. Даже мелькнула мысль, подброшенная, видимо, моей меланхоличной стороной, которую и олицетворял бог дураков: «по всему заметно, что этот парень мастер своего дела — хороший выйдет ремень, крепкий. Хоть какая-то польза от мешка с костями, что еще зовется доном Аркадио». Вот так, друзья. Какой вред я мог ему нанести? Да и чем наносить? Куском хлеба, хоть и окаменевшим до совершенно несъедобного состояния?

А вот поглядите-ка! Пасть у мучителя здоровая, места много. Если бы не скудное освещение, во всех подробностях разглядел бы его гланды, язык и сгнившие зубы. Поэтому кусок засел так глубоко, насколько это возможно.

— Акх!.. — поперхнулся палач, выпуская меня. — Акх!..

Иногда на помощь приходят самые неожиданные предметы. Воистину, кусок оказался несъедобным. Превосходно! Добить его, скорей добить! Схватил фонарь, нашел свои вещи, вернулся.

Заплечных дел мастер стоял на коленях, держался за горло. Глаза выкатил, побагровел страшно, на висках вздулись жилы. Он умоляюще протянул руку.

— Ладно, омбрэ, ничего личного, — сказал я, приставляя к его лбу пистолет.

* * *

Надеюсь, выстрел снаружи никто не услышал. Теперь можно спокойно обыскать жилище. Набить сумку съестным, прихватить воды или вина. Также стоит поискать целебные травы, отвары, зелья, мази, если есть — слыхал, палачи славятся как отменные лекари.

Если усилить средство подходящим заклинанием, можно много чего добиться. Причем в кратчайшие сроки. Даже свести на нет проклятую эстигму, с которой я далеко не уйду — клейменного видно за версту.

Так и есть — на одной из полок отыскались микстуры, мази, пучки сушеных трав.

— Надо же, — сказал я, осветив кучу запыленных плотно запечатанных бутылочек, — с виду монстр, однако ничто человеческое ему не чуждо. И как это сочеталось с людоедством? Или он готовил тела для каких-нибудь нечестивых обрядов? Тут наверняка чтут Ересиарха. Скорей всего так и есть, иначе он не держал бы поросят, которым наверняка скармливает остатки, не нашедшие применения в шабашах.

Так, посмотрим внимательней. Как и ожидал, тут лекарства в основном от ран, ожогов и всякого такого. Сойдет. Но есть и от несварения желудка, от разнообразных лихорадок, даже для прерывания беременности и восстановления девственности. Это добро мне ни к чему, и так всего набралось сверх меры. Подумав, также взял мыло, полотенце, металлическую кружку и ножницы. Прихватив ломоть хлеба, полкруга сыра, бутыль с вином и свиной окорок весьма, стоит отметить, внушающих размеров, прибавив к своему арсеналу еще и мясницкий нож, вышел.

У калитки нерешительно переминался с ноги на ногу какой-то мужичок. Уже стемнело (а на этой улочке нет ни одного фонаря), я и не заметил его. Щуплый старичок, опирался о клюку.

— Добрейший кабальеро! — сказал он. — Добрейший кабальеро, постойте, прошу вас!

Я вздрогнул, обернулся. Встал боком, чтобы подозрительно оттопырившуюся сумку не было видно, а также эстигму. Старичок, подслеповато щурясь, поинтересовался:

— Хозяин дома?

— Дома, только он уже никого не принимает. Идите домой, уважаемый, завтра приходите. Он со мной умаялся, устал.

— Надо же! И какая же у вас хворь, если не секрет?

— Секрет. Чего это я должен откровенничать с первым встречным, не в обиду вам это будет сказано? Секрет. Одно скажу — случай сложный и до выздоровления, увы, далеко. Так что идите домой, пожалуйста.

— Не, я гляну.

— Сказал же — не надо тревожить хозяина.

— Так мы же с ним условились! Он должен был мне микстурку изготовить! Готова, поди, уже. Дочка хворает, знали бы вы как хворает!

— Еще раз повторяю — хозяин устал и прилег отдохнуть.

— Обычно хозяин сидит допоздна. Он сам сказал: дескать, приходи поздним вечером.

Вот же приставучий попался!

— Ты не понимаешь? — теряя терпение, сказал я. — Нажрался твой лекарь, нажрался! Напился пьяный! Лежит, храпит. Дошло?

— Напился? А чего это вдруг?

— С горя. Узнал, что серьезно болен.

— Это чем же?

— Чахоткой.

— Чахоткой? Не похож он на чахоточного — вон же здоровенный какой!

— По-твоему чахотка только к тощим и пристает? Эх ты, простота! У него особенная чахотка, с кровавым кашлем.

— Точно, он же кашлял!

— Вот видишь! Всё, мне некогда с тобой болтать. Я пошел.

Нечего светиться. Уже сворачивая за угол, посмотрел, что там делает старик.

— Не, — сказал он, почесав затылок. — Всё же зайду. Обещал ведь…

Проклятие! По-хорошему надо было избавиться от лишнего свидетеля, но плодить мертвецов не в моих правилах. Тем более что словосочетание «бог коварства» не равняется титулу «повелитель злодейств и напрасных смертей». Хотя многие думают иначе. Я всегда следовал принципу — минимум убийств, объегоривать только тех, кто этого заслужил. Возникает вопрос: а палач заслужил ли такую судьбу? Уверен, что да. Он не только казнил, но и торговал смертью. И целительством такой грех не замолить.

Итак, что дальше? Надо найти укрытие, отоспаться, набраться сил, подлечиться, состричь патлы и бороду, избавиться от отметины. А только потом знакомиться с миром и пытаться чего-то добиться. Полуживой эсклаво должен исчезнуть раз и навсегда.

Вот только куда идти-то? Остров, на котором стоит город, густо заселен. По идее, требуется уединение, сгодится пещера или еще что-то такое. Точно, пещера! Надо идти к берегу, там должны быть необжитые места, скалы, нелюдимые чащобы. По пути за мной увязался песик — обычная дворняга. Не знаю, что зверь во мне нашел, но не отставал, глядя на меня жалобными глазами и поскуливая.

— Проголодался, дружок? — сказал я. — Понимаю, я тоже.

За целый день мне перепала пара ложек тюремной баланды, полоска полусырой рыбы, да кусочек колбасы. Негусто.

Сколько бы я ни бродил, к берегу так и не сумел выйти. Скажу больше — я кружился вокруг одного и того же района. Вот опять вышел к площади, на которой побывал ранее. Тут уже поднялась суматоха — приставучий дед обнаружил труп палача.

— Я видел убийцу, — кричал он. — Своими глазами видел — парень в плаще, бородатый вроде, худой, на каторжника похож. Хотя, темно было, не разглядеть толком. Но вот на что обратил внимание — сумяка у него была на плече. Большая! Вор, как есть вор — залез и убил уважаемого человека.

Стража внимательно выслушала его, затем альгвасил со скучающим видом кивнул на деда, и добры молодцы силком куда-то потащили недоумевающего старика.

— Не делай добра, не получишь зла, — тихо сказал я. — Следовало бы тебе помалкивать, болезный…

Спустя полчаса блужданий, во время которых я благоразумно сторонился людей, вышел-таки к морю. Приободрившись, поправил сумку и потопал вдоль берега. Луна и редкие уличные фонари освещали мой путь. Вот вдалеке пустынный берег, а там скалы. То, что надо! Спрячусь, поем. Уже слюнки потекли в предвкушении вкусного ужина.

Но не тут-то было, друзья.

— Эй, бродяга, стоять! — услышал я грозный оклик.

Да что же это такое! Опять всё та же ошибка: увлекся, потерял бдительность и нарвался на тех, кого всюду иронично, если не сказать больше, кличут «крючками» — то бишь на самую что ни на есть презренную категорию служилых, чья роль сводится к одному: цепляться к честным гражданам, хватать их и тащить в места не столь отдаленные. Трое рослых мужиков, трое досужих стражей порядка, двое с пиками, один — одетый поприличнее — с аркебузой, сидели и пили пиво на лавке у ярко освещенного сруба. Судя по доносящимся изнутри звукам расстроенных до невозможности скрипки с гитарой и пьяным выкрикам — то была обычная пивная.