Рост Толбери – Неживой (страница 42)

Роймата кивнул стражнику, подал знак на разворот и вернулся в карету.

Они вновь двигались в сторону морского берега. К неудовольствию Ройматы, дорога стала значительно ухабистее, вилась змеем, подкидывала пассажиров кареты то вверх, то бросала на стены кареты. И наконец оборвалась. Роймата открыл дверцу, оперся ногой на подставку и спустился. Его нога утонула в мешанине до середины голени.

— Не проедем, мастер, — хрипло констатировал кучер и сплюнул на землю. — Ужас какой туто тракт.

— Рыцарей подождём? — Роймата с отвращением поглядел на свои недостаточно высокие ботинки.

— Чтобы вытолкали? Не-е-ет, мастер, не получится, — кучер покачал головой. — Только скользить будут, да падать. Слишком тяжёлые в своих доспехах. Весь день будут толкать. Быстрее Вам пешком будет дойти, чем телегу толкать. Уж простите за дерзость. Или на коня сесть и по траве пройти, там не так размыло.

— Ну что ж, — Роймата пожал плечами и улыбнулся хмурому Ежву. — Значит у нас полноценное приключение, друг мой! Рыцари и хранители! Спешиться! Привяжите коней к карете, оставьте нам только двух для перевозки тяжестей. Возьмите вещи и сундуки, пойдём пешком. Кучер! Дождись рыцарей и передай мой приказ. «Вытянуть телегу лошадьми в сторону, оставить у неё охранение, проследовать до деревни и разбить лагерь рядом, но не слишком близко, вне пределов видимости».

— Слушаюсь, мастер, — кучер кивнул и полез наверх — освобождать от верёвок ценный груз.

Путь до деревни занял ещё минут сорок. Местные встретили их без страха, застывая на месте с открытыми ртами и не скрывая своего интереса. Роймата и Ежв несколько раз многозначительно переглянулись — в этой части Узорицы люди удивительно быстро забыли о самой возможности войны, и о том, что могут принести с собой иноземцы, пускай даже с благородными целями.

Ещё большее удивление вызывала встречающая их делегация. В центре поселения, у самого большого дома к ним вышел чуть сгорбленный старик в почтенных годах, в сопровождении двух пышногрудых девиц в самом рассвете сил. Памятуя о когда-то прочтенной сути обычая, Роймата взял из их рук ломоть хлеба, разломил его пополам, посыпал солью и откусил кусочек. Хлеб оказался вкусным и свежим, пускай и с кислинкой. Ему тут же предложили запить его прохладным напитком из ягод и мёда.

— Не припомню подобной встречи, — сказал он Ежву, который лишь пожал плечами.

— Приветствуем вас в Хабалке, дорожайшие гости! — громко сказал старик и низко им поклонился, разведя руки в стороны. — Я Вассил, староста этой деревни. Чем мы можем помочь вам?

— Приветствую, староста Вассил, — на лице Ройматы отобразилась полуулыбка и он тактично поклонился. — Я Роймата, старший хранитель Тайн, посланник Империи Коам и служитель князя Горана Вечного. Послан им расследовать присутствие нечистой силы и поймать Норийского Зверя.

— Хах! — стариц рассмеялся и хлопнул себя по лбу. — Услышала нас Всематерь! Тут, тут нечистая. Рады мы вам!

— Тут? — тихо спросил Роймата, и улыбка его стала острой как бритва, занесённая над горлом старика.

— Тут! — радостно ответил старик. — А где ж ей быть? В Хабалку-то она и упёрлась! Не пройти ей тутома.

— Не пройти?

— Чего-т я с Вами на пороге то беседую, господин служитель? — старик ещё раз хлопнул себя по лбу, подскочил к Роймате, схватил его под руку и повёл в избу. — Сейчас чайку вам поставим, гостям дороги, да пирогами откормим!

Роймата пожал плечами и предпочёл не сопротивляться.

Ароматный травяной чай, щедро справленный вареньем и медом и поданный в большой глиняной кружке, оказался напитком куда более изящным, чем его густая и вяжущая вариация из Гуйай, или горькая и терпкая вариация у степных кочевников. От еды Роймата отказался, как и многие хранители, он предпочитал жить практически впроголодь. Еда расслабляла и лишала ум остроты.

— Чечас-чечас, всё расскажем, — старик заметил нетерпеливый взгляд Ройматы, закивал ему не скрывая своего возбуждения, но перед рассказом дождался пока чай остынет и начал только после первого глотка. — Знамо, ты не нашей веры и поэтому мы тебе как есть расскажем, всё равно серчать не будешь. Хабалка тут с тыщу лет стоит, никто не помнит когда тут первый дом появился, но на камнях руны выбиты, что хабальские ещё старый острог строили, от которого вообще никаких упоминаний не осталось, и дворец они строили, тот, что в центре Донцска стоит. Давно мы тут живем, в общем. Но ещё до нас в поле тут идол стоял каменный. До нас ему поклонялись и рот кровью мазали. Взамен он землю стерёг от невзгод и урожай давал. Наши прадеды богов и духом других не знали, стали ему поклоняться. А когда Всематерь пришла на эти земли, мы как-то посчитали… что не гоже духа, который о земле заботился в забвении бросать. И по тихой прикармливали его, да в уважении признавались. Вот в него-то нечистая и упёрлась. Уже неделю как борються они. А другие селенья мне как известно, больше трех дней не простояли.

— Так Зверь здесь? — Роймата в нетерпении поставил чашку на стол и впился глазами в старика.

— Здесь, — старик сделал паузу и ещё раз с неудовольствием осмотрел Ежва. Похоже, его смущали не нити, сшивающие рот хранителя, а то, что он может потреблять только жидкость и отказался от угощений, так же как и Роймата. — Токмо мы его не видели. Сдаётся нам это дух злой и намерно бестелесный. Хотя бегленцы из деревень разорённых и говорят, что видели человека чёрного… но нам кажется это у них в умах только так страх отобразилси.

— Беглецы? Свидетели? Вы с ними говорили? — Роймата оживился ещё больше.

— Дык каждый день говорим! Они ж сюда стекаются, как о защитнике нашем прознали. То-то мы вас хлебом и солью встретили, думали, что ещё в нашем полку прибавленье. Да нам и не жалко, всё равно гостей на сбор урожая каждый год принимаем.

— И где сейчас эти… беглецы?

— Мы их покамест расселили по землянкам зимним и погребам. Ну и кто из смелых и добросердных их сразу к себе домой заселил. Несколько гостей уже желанье изъявили тут всё заново начать, да мы и не супротив. Нам кровь разбавлять полезно, а то много молодежь у нас городской жизнью в Донцке прельщается. Думаем мы им дома уже начать клепать, в воскресенье соберём мужиков, да сруб пойдём до лесу заготавливать, а потом…

— Нам нужно будет опросить их, — прервал его Роймата тоном не терпящим возражений и намекающим на срочность.

— Добре, господин! — кивнул старик. — Вы ещё, наверное, захотите посмотреть, как тут нечистая развлекается. Пойдёмте, пойдёмте всё покажу.

— Уж мы погоды, господин, тут такой никогда не видывали. Все холода обычно у Валашки оседают, там далеко за лесом и скалами. Да и не время ещё для дождей ледяных и снега. Щас вот только солнышко выглянуло, а до того как вы на пороге появились, три дня мерзкий дождина моросил, не смолкал, извёл нас всех.

Роймата уже был в курсе, сапоги его то и дело тонули в грязной мешанине и он всё больше жался к траве у заборчиков. Они ушли до окраины деревни, где начинались загоны для скота, крытые ночные стойбища и пастбища. Дождь прекратился, из под хмурых разорванных тучек просвечивало солнце.

— Ну вот, господин, смотри, — старик махнул на три туши, лежащие за забором и прикрытые мешковиной. — Эти три овцы ночью пали. А той ночью ещё четыре и одна корова. Четыре десятка голов недосчитались, с тех пор как нечистая пришла. Их никто не трогал, мужчины по ночам за скотом в амбарах присматривали, глаз не смыкали. Дух резвиться, падучку на зверьмо насылает, паскуда. Эт конечно, капля в море, да вот год целый бы нам с таким соседом не хотелось жить. Без штанов оставит.

Роймата нагнулся, осторожно приподнял ткань рукой в кожаной перчатки и бегло осмотрел туши. Никаких следов насилия или болезни на них не было.

— Ещё овец десять из загона пропало, но… тут знаете, скорее дурачок наш Хрумкин, замешан, который считать не умеет. Кретин он редкостный. Срамоту свою любит куда ни попадя пихать. Ну, или волки утащили, потому что он ещё и поспать любит, лентяй. А то, что тут пара баб вопят, что некто кровь по ночам у овец пить приходит, Вы им не веруйте, чего ток со страху не придумаешь. Ничего такого мы не обнаруживали.

— А что говорят беженцы о скоте в их деревнях? Было что-то такое?

— Ай нет, господин. У них этот чёрт вроде как сразу в деревню заваливался, как к себе домой или несколько ночей вокруг шастал, да выл дурниной. Одна или две головы пропадало, а потом эт чудище или мимо проходило или от деревни уже и не оставалось ничего, чтоб посчитать можно было, — старик повёл их куда-то дальше, по холмам и полям, увёл так далеко, что деревня почти скрылась из виду. — Самое паскудное, господин, это то, что нечистая урожай наш пытается угробить. Убирать-то через две недели надо, что на полях осталось, а пришлось в те выходные уже косить. Жухнуть и желтеть начало, неправильно, нездорово как-то. И та же хреновина с зерном и крупой. Мы уж психанули, и половину на мельницы отдали, чтоб и денно и нощно муку мололи, а то пропадёт же. И вот ещё что заметили… соль тоже пожелтела. Но этомо и понятно, её нечистая боится и не любит. Тоже попортить решила. И вода в колодце запахла как-то неприятственно. Но мы пока пьём и ничего. На крайняк на реку будем бегать — бегущую воду нечистой никак не попортить.