Рост Толбери – Неживой (страница 22)

Хлипкая чёрная шея хрустнула, голова вмялась в грудь и лопнула. Не прекращая движенья, Байгут оттолкнул обмякшую массу и догнал её ударом исполинского меча. Сила удара была таковой, что несчастная тварь перерубилась пополам вместе с кольчугой и бесформенной кучей мяса упала озёмь.

— Хм, — озадаченно хмыкнул Байгуд.

Он не ожидал такой простой победы. Не от злого духа, что лес под себя подмял и деревни разорил. Резко взмахнул саблей, отряхивая остатки чёрной крови, опёрся на неё, достал трубку, набил и задумчиво закурил. Дым окутал всё вокруг. Он даже не вспотел, враг был повержен, но сердце его сердце снова налилось тяжестью и забилось внутри, предчувствуя беду.

Байгуд потыкал остриём чёрную, исходившую мерзкой жижей тушу, посыпал её горящим пеплом из трубки, но оно явно было мёртвым. Батыр покачал головой и пошёл по деревне.

Байгуд никогда не дрался с чудищами до этого. Много сказок он сам знал и слышал, звали его для подобных подвигов даже, но как-то не приходилось. Убил он медведя и пещерного льва, что охотчи стали до людской плоти, только не было в них ничего сверхъестественного.

Остальное зло, что он останавливал всегда было человеческим. Это даже обижало его, не хотел он верить, что всё зло в мире в руках людей прибывает. Поэтому столкновение со злом реальным изрядно подняло ему настроение.

Справедливо рассудил Байгуд, да к ощущениям своим прислушался — не закончил он тут. Не могло это хлипкое создание столько людей наубивать. С ним бы даже селяни совладали, вилами да факелами, как речь о родной земле зашла. Что-то ещё тут есть.

Байгуд прошёлся по деревне, позаглядывал в оставленные дома, да набрёл на самый большой дом в центре. Окна его были наглухо заколочены, дымок с крыши не вился и свет в щелях не играл. Подошёл поближе, прислушался, да постучал пудовым кулаком в двери.

— Эй там! Чудища! Выходите. Не спрятаться вам.

— Э-э-э, — ответил ему дрожащий мужской голос. — Сам ты чудище! Не выйдем мы.

— Тогда дверь снесу и сам войду. Но тогда-то вам и ещё больше не сдобровать, ишаки побитые. И чего вам в могилах своих не сиделось… Жить тут надумали что ли? Из всех вас дух повышибаю, да назад в землю запихну.

Засов на двери заскрежетал, она отворилась, и из неё показалось совсем не умертвие, а мужичок… обычный селянин, живой и трясущийся от страха, как бывало при виде хмурого Байгуда.

— И… и-и-и… ты нас изводить будешь? — слабым голосом спросил мужичок, стискивая хлипкие вилы.

Байгуд тихонько отодвинул его с порога, согнулся в три погибели, просунул голову под косяк и заглянул в хату. Там, в темноте и тесноте, засела ещё пара женщин, старик, да дюжины две мужиков с вилами да топорами наперевес.

— Хм-м-м, — задумчиво пробасил богатырь. — А вы чего не ушли отсюдова?

— Не тебе и не нечистой гнать нас с родной земли! — закричал на него старик и замаха кулаками. — А ну пошёл отсюдова, мамонт отожратый! Не дадим добро своё тебе! Не бывать этому!

Селяне подняли на него своё вооружение, и Байгуд почувствовал тычок в боку, как от зубочистки. Вынул голову из проёма, увидел как ему в бок упираются вилы и мужик орудующий ими так и пыжится, да рассмеялся.

— Так-то эт я, Байгуд, вас выручать пришёл и нечистую изгонять, — отсмеявшись, пробасил он. — Не разбойник я. Да и нечистую изрубил уже. Вот хожу тут, осматриваюсь.

— Изрубил, значится? — недоверчиво спросил старик, когда деревенские высыпали на улицу. — А ну-ка, Аксий, иди-к посмотри, что там наш богатырь лохмушкоглазый там учинил и сколько домов нам разломал лапищами своими.

Аксий сверкнул лаптями, пробежал кружок по деревне, да вернулся.

— Так и изрубил, батька. Лежит тама, у Фроськиной заваленки. Домов не порушил пока. Стоит деревня наша.

— Ну вот, старый, а ты не верил, — улыбнулся ему Байгуд.

— Без толку всё, — старик плюнул на землю. — И без тебя уже изрубили. И закололи. И забили. И сожгли пару раз. И даже топить пробовали.

— То есть как это? — удивился батыр.

— А вот так. Возвращается погань эта. Снова придёт изводить нас. Да мы тоже упорные. Не изведёмся.

— Хочешь сказать не одна нечисть тут ошивается? Выводок целый? Значит, есть для меня ещё работка…

— Да нет же. Одна. Убиваем только, как ты убил, да возвращается она. Та же самая. И пары часов не жди, приползёт чёрт этот неугомонный.

— Хм-м-м, — протянул батыр. — Ну-у… вернётся коли, так снова порешу. Буду значит ждать тут. А вы бы пока едбы бы какой сварганили, пока у меня аппетит не разгулялся.

— Иш какой хитрый! — заворчал старик. — Ещё не сделал ничего, а уже корми его, нахлебника. Ладно, вошь с ним, может от добрыни ентого и будет толк. Аксий! Принеси хлеба ему. Да смотри, чтоб руку тебе не откусил, когда пихать ему будешь.

Пока хлеб несли и медовень, и пока нечисть шла, Байгуд достал чамзу, ставшую ему совсем игрушечной, сел наземь, выкрутил толстые пальцы, чтоб хоть как-то попасть по струнам и заиграл.

— А ты совсем по жизни не тревожишься, да? — заворчал на него дед, опасливо озираясь из дверного проёма.

— А чего мне тревожится? — усмехнулся Байгуд и запел.

Байгуд поиграл немного, перекусил, послонялся по двору, да вернулся. Как раз селяне нервно зашептались.

— Ну что там у вас? — прогремел богатырь.

— Вернулся, гад! — ответил старейшина. — Фроськин дом громит, паскуда!

— Чечас разберемся.

Байгуд взвалил саблю на плечо, выхватил из земли копье и пошёл к месту первого поединка.

— Ишь, абсыкын окаянный чего творит! — прокричал Байгуд, увидев как новое чудище раздевает труп старого и напяливает на себя разодранную кольчугу.

Выглядело оно точь в точь так же, как и первое и так же шипело. И судя по его недовольному взгляду и воплю узнало Байгуда.

— И правда вернулся, — подытожил Байгуд. — Откуда ж ты вылезаешь диво дивное? И как множишься?.. Хм. И сколько нам с тобой биться? Месяц? Сколько у тебя жизней?

На этот раз копьём он попал. Хоть и вскользь, но разворотил уродливый череп. Черноликий упал как подкошенный, помер сразу.

— Хм-м-м, — пробасил Байгуд. — Значит, добро чужое разоряешь, а своё отдать не хочешь. Здесь тебя подожду. Только поторопись, чтоб не заскучал я.

Байгуд скурил три трубки, сидя на бревне, что и местным служило лавочкой. Вечерело. Пока чудища не было, снова налетела мошкара. Толстая кожа батыра была им не по хоботкам, но попыток они не оставляли, заставляя Байгуда окуривать вокруг себя ещё сильнее.

Вдруг кто-то цапнул его в шёю, да прокусил таки кожу.

— Маловаты то лучинки, — усмехнулся Байгуд, выдрав из шеи стрелу.

Раздалось шипение. Черноликий стоял неподалёку, смотрел злобно, да сжимал в одной руке лук, а в другой аж три стрелы между пальцев.

— Значит, не только умирать умеешь, хинькаль залёжный. Ну, показывай чему обучен.

Байгуд очнулся у камня, о который его приложило. Камень под силой удара раскололся на несколько частей и впивался в тело острыми гранями. Байгуд хотел подняться, да не смог.

За три дня непрерывного боя он не то, что вспотел, а впервые за жизнь почувствовал, как от усталости стоять не может. Но стоял.

Два дня с ним стояли селяне. Кто с топором, кто с вилами, кто с факелами, а кто с дубиной. Все они по одному и по два померли за визиты чудища. От когтей, клыков и стрел его, как это было не удивительно. А Байгуд так и не понял, как с ним совладать. С каждым разом чудище становилось всё проворнее и старалось два раза не попадаться на уловку, что стоило ему жизни. И в последнюю схватку силы у него было не меньше, чем у Байгуда. Крови напилось что-ли…

— Х-м-м-м, — протянул Байгуд, разглядывая глаза чудовища, склонившегося над ним. Он наконец понял — такие он уже видел на пиру, правда хозяин у них был другой. Знатный лучник из отряда. Украл его силу злой дух. Лучшее у него взял.

Чудовище подрагивало, стучало зубами, косило шею словно птица, но больше не нападало. Так же смотрело на него с интересом, и Байгуд с удивлением заметил, что в этих глазах нет и капли злобы. Лишь какая-то пустота и обида. Детская. Невинная.

— Хр-р-р, — проскрипел Байгуд, пытаясь встать.

Кровь проступила горлом, смочила губы и глотку. Ноги его не послушались, они ничего не чувствовали и казались чужими. И это ощущение поднималось по его позвоночнику всё выше и выше. Байгуд умирал. Сердце его билось всё реже и реже, готовилось совершить своей последний удар.

А чудище изучало его, словно ребёнок увидавшей интересного жучка или бабочку. Не было в нём никакой злости. Звери-людоеды и то были злее. Вдруг оно открыло свой рот и тоже зашипело и заскрипело, почти как Байгуд, только почти без звука — языка у него не было.

Однажды старый скапанг навести его в селенье. На языке жестов он рассказал, что собственный язык ему отрезали враги, когда тот был юношей. Без языка он чувствовал себя мёртвым. Скитающимся призраком, который больше не может быть частью живых, словно отделён он от них невидимой стеной. И что он молился богам, чтобы те вернули ему язык или дали новый. И что он сохранил Байгуду жизнь, потому что думал, что это знак, и ребёнок заменит ему язык. Будет говорить за него. Но со временем скапанг понял, что ошибался и отдал Байгуда более достойным родителям.

— Хм-м-м, — пробасил Байгуд. — Помираю я… похоже…

Чудище ответило ему потрескиванием и шипеньем и смотрело за его ртом и языком, словно за дорогой побрякушкой.