Рост Толбери – Неживой (страница 21)
Взял тогда Байгуд Архыза и запустил того в поле, как будто кролика или суслика какого. Чуть дух из него не вышел, так Архыза напугал и так он ушибся, что больше никогда не осмеливался руку свою окаянную на жену подымать.
И с того дня пошла слава о Байгуде, как о батыре, что сильнее всех мужчин.
На пятый день дорога кончилась, и вошёл Байгуд в Норийку. Сморщился и поспешил закурить — от смрада трупного иначе было не скрыться.
— Хм-м-м, — пробасил он, разглядывая разрушенные фортификации, падших воинов и пепелище, оставшееся от деревни.
Много он повидал сражений и их последствий. Ни гарью его не напугать было, ни кровью сохлой, ни телом мёртвым. Но тут было что-то не так. Словно застыло всё картиной скверной. Не вились тут ни вороны, ни мухи, ни иные любители полакомится падалью.
Байгуд воткнул копьё в землю, чтоб не мешалось, покрепче сжал в зубах трубку и что было сил хлопнул в ладоши. Вместо эха, что должно было разорвать тишину и разойтись далеко, он услышал глухой звук, словно по дереву стукнули.
— Эге-гей! Лихо! — закричал он. — Выходи! Биться будем!
Крик его так же прозвучал глухо, не отражался ни от чего, словно он кричал в перину. Байгуд недовольно покачал головой, прошептал ругательств, вырвал из земли копьё и, опираясь на него как на трость, пошёл искать.
Сердце его неприятно бухало, появилась на нём какая-то тяжесть, хотя и мыслей с собой чёрных он давно не носил. Голова работала дурно, словно Байгуд пил всю ночь и не спал. Покуривая трубку, смотря как она разгорается и тухнет, и как кончается в ней табак, Байгуд понял, что и со временем в этом месте не всё ладно. Как во сне, только в дурном, из которого не убежать и не проснуться.
Следов кого бы то ни было он не нашёл. Кроме него в деревни никого живого не было. От домов остались одни головёшки, словно тут и не было никогда селенья. Тела были изгрызены, и что-то подсказывало Байгуду, что животные к ним подойти бы не осмелились. Одного из мертвецов он узнал — седовласый благородный на вид стрелок, который спрашивал у князя на пиру, есть ли подвох. Есть, как выяснилось. Седовласый лежал с распоротым горлом лицом вверх, его пустые глазницы смотрели в небо.
Больше там ничего интересного не было. Река за деревенькой встала словно упёрлась во что-то и начала зеленеть, обращаясь болотцем. Трава в деревне пожухла, деревья листву отвернули, земля то застыла грязевым месивом, то потрескалась, как в пустыне. На погосте нечистая разрыла могилы, а может их и стрелки-богохульники разрыли, в поисках этой самой нечистой, у них ничего святого не было, как Байгуд слышал. Но самое интересное было за кладбищем.
В лесу словно прорубили тропинку. Трава на ней усохла, склонилась к земле и почернела. Деревья, кустарники и случайные ветки постарались подальше уклонится от неё. В лесу образовался чудной коридор пустого пространства, который совсем не изгибался и ровной полоской тянулся далеко за горизонт и сливался в нём в единую чёрную точку. Никогда Байгуд ещё не видел такого потустороннего дива. Полоса выезженной земли проходила рядом с погостом, но на Норийке не кончалась — уходила от неё в сторону, как раз туда, откуда пришёл Байгуд.
— Хм-м-м, — протянул батыр, вздохнул, покачал головой, расправил плечи да вошёл на тропинку.
Байгуд старался идти быстро. На нечистой тропе ощущение дурноты только усилилось. В первый раз в жизни, с тех пор как он отъёлся в у матери, в боку у него закололо, и дышать стало тяжело. Он уже знал куда его приведёт тропа, лишь шептал, чтобы это произошло быстрее.
Справа из-за кустов показались домишки. Байгуд сошёл с тропы и осмотрелся. Ещё одна деревня, такая же мелкая, как и Норийка, такая же тихая и безлюдная. Брошенная. Значит, чудище прокладывает себе дорогу куда-то. И в пути деревни разоряет, окаянное.
Байгуд проворчал пару ругательств, вернулся на тропу и продолжил путь, то идя быстрым шагом, то срываясь на бег.
Степь — место жестокое. Людей выращивает тоже жестоких, но скорее по необходимости, чем по сердцу. Мать его убили и его саблей ткнули, чтоб они с голоду не померли и чтоб мстить не пришли, если не б не померли. Забрали у них всё люди, которые сами нуждались и делать им было больше нечего.
Пришёл к ним Байгуд по весне. Долго искал, по степям ходил и расспрашивал. Вышли к нему с саблями и копьями наголо, луки навели, да толку то. Что по горе стрелять.
Трогать не стал. Рассказал кто он и откуда пришёл. Сказал, что если ещё раз тронут кого, не важно за чем, хоть за обиду, хоть из мести, хоть за пищу — Байгуд вернётся. Никого не убьёт, но мужчин всех искалечит и все стада себе заберёт. Сказал, что этот улус, теперь улус скапангов. Нет у них имени, нельзя им носить никакое оружие, говорить нельзя и делать ничего кроме молитвы нельзя.
Бросились на него трое, а он их руками голыми сломал, как игрушки. Сказал Байгут, что будет каждую весну приходить и проверять. Но не ходил ни разу.
Вернулся к родным, а там поминки. По нему.
Дал ему кузнец кольчугу, что на трех четырех мужчин бы легко натянулось. Артан, охотник первый, копьё подарил из листвяка болотного, толстое, что нога у коня. Гайбат лук ему сделал, в рост человеческий, но сам тетиву не смог. Сабли родовые, что после павших мужей остались, с курганов принесли. И их них одну большую выковали сообща. Байгуду под руку.
А мать засмеялась, обняла ему рука, да конька деревянного подарила. Байгуд сам разулыбался как оценил шутку. Для степняка конь — главное богатство. Без коня — нет степняка. Но нет такого коня, чтоб Байгуда выдержал.
Поняли всё родные. Жалко им было с Байгудом расставаться, но нельзя держать такое сокровище при себе. Не им оно принадлежит, а всему миру. Дело богатыря — защищать мир, да лучше делать.
Поклонился Байгуд шатрам родным, взглядом бескрайние степи окинул, перед матерью на колени упал, до земли поклонился. Поднялся, да пошёл дорогой батыра.
Часа через два пути лесной коридор вывел его на центральную площадь ещё одной деревеньки.
Вечерело. Красное солнце было едва различимо за кромкой леса. Мимо батыра деловито жужжа пролетел отожравшийся комар, это было первое насекомое которое он увидел за два дня. Следом он услышал вдалеке щебетание птиц и шум листвы. Боли и скованность отпустили его грудь, и он наконец вздохнул свободно. Чудище сюда ещё не дошло. Или не закончило тут ещё пакостить.
— Эге-гей! — крикнул Байгуд. — Есть тут кто живой? Выходи!
Никто ему не ответил.
— Эй! — снова закричал Байгуд. — Лихо! Ты тут? Выходи-ка на свет! Биться с тобой пришёл!
От его крика лес на секунду замер и затих. А ветер принёс по кронам деревьёв едва слышимый то ли шёпот, то ли вой.
И спустя несколько мгновений из-за дальнего дома сам виновник злодеяний. По первым шагам и движеньям рук батыр понял, что перед ним никакой не человек. Хоть и держалось оно на двух ногах и размахивало руками в стороны, как и мы, даже старалось походить на человека живого, но руки его и ноги были совсем несоразмерны и походка чудная его не была похожа ни на человека больного, ни пьяного, ни даже погибающего от стрелы или другой какой раны. Щуплое и сутулое, ростом едва ли с крестьянского мужичка, которого от работы и плуга пригнуло к земле. Свободно болтались на нём штаны, рубашка, да кольчужка сомнительного качества, на ногах ничего не было. Лицо, едва ли это можно назвать лицом, безгубое, с копной свалявшихся волос, ещё хуже, чем у трупов бывает, ушей нет и у вовсе, как и носа. Но всё это могло бы быть и у человека живого с судьбой нелёгкой. Всё кроме кожи, чёрной как смоль, такой же блестящей, но потрескавшейся как догорающая деревяшка. Держалось оно тени, даже последних лучшей заходящего солнца страшилось.
Байгуд вбил в землю копьё, снял со спины великанскую саблю, освободил её от ткани и взвалил на плечо.
— Хм-м-м, — довольно протянул Байгуд, оценивая противника.
Чудище его совершенно не боялось. Замерло в нелепой позе и тоже его изучало.
— Мелкий какой, — пробасил Байгуд. — Почто селян из домов выгнал, курдюк вонючий? Почто тут злодеяния чинишь? Думаешь, нет на тебя управы? А есть. Байгуд я. Биться будем.
Байгуд вырвал из земли копьё, поднял его над головой, коротко шагнул, ухнул и отправил в злодея. Черноликий легко увернулся, но Байгуд широкими шагами уже покрыл расстояние, перенёс вес на согнутое колено и оторвал саблю от плеча. Свистнуло в воздухе так, что можно было оглохнуть, лезвие собрало с кольчуги врага всего пару колец, слишком уж проворно тот отскочил.
Байгуд слегка сместил таз, расслабил пальцы и запястье, что его оружье неуклюже упало на землю и потянуло его за собой, тут же схватил его крепко накрепко, раскрутился вокруг своей оси и обрушил лезвие сверху вниз, туда, куда отскочило чудище. И на этот раз — только вспахал землю.
— Матёрый… — мрачно пробасил Байгуд и тут же расплылся в благородной улыбке.
Морду чудища перекосило, он зашипело, злобно глядя на батыра. Не стирая улыбки, Байгуд сделал ещё один выпад, но вдруг сменил стойку, почти упал вперёд, вытянул руку и просто схватил противника за шиворот большеватой кольчуги. Притянул к себе и со всей дури обрушил ему на голову металлическую рукоятку, зажатую в кулаке — с такой дистанции было не замахнутся.