Рошаль Шантье – Спорим, моя? (страница 23)

— А я бы за подслушивание получила бы пилюлей, — показываю язык.

— Да, но в этом и прелесть того, что я твоя мать. Так что ты оденешь?

— Не знаю. Пороюсь в шкафу и выужу что-нибудь. А если нет, пороюсь в твоем, — беру в руки чашечку кофе и делаю глоток. У нас с мамой размер одежды один, только в бедрах она немножко шире. А еще один размер обуви и это очень выручает. Правда.

— После завтрака зайди ко мне, подарю кое-что, — подмигивает и на этом обсуждение заканчивается. Чтобы поберечь отца, скорее всего.

Поднявшись в свою комнату, залажу в ванную. Вот почему собственной ванная — выше всяких похвал. Хоть какой-то плюс что Владик съехал. Малиновая пена и «Друзья» на планшете — это сущий кайф.

— Арина, а тебе к скольки? — слышу мамин голос, после стука.

— К шести, — отзываюсь, кликнув на значок паузы мокрым пальцем.

— Так уже четыре! Ты вообще успеешь?

— Четыре?! Вот ведь… — ругательство утопает в звуке воды.

Смываю с себя пену, хорошо волосы вымыла и смыть остается только маску. Хороша Туманова! Нашла, когда во времени потеряться! Влетаю к себе, как ошпаренная. Я ведь даже не выбрала наряд!

— Держи, русалка, — слышу после стука. Она кладет на кровать чехол. Расстегиваю и замираю.

Черное платье с голой спиной из дорогого черного велюра, длинной доходит выше колен. И смотрится просто волшебно!

— А когда волосы высушишь, то еще лучше будет! — смеется моя волшебница.

— Откуда?

— Ему уже очень много лет, но это было мое лучшее платье во времена молодости. С твоим отцом на первое свидание я ходила в нем. Только спину за шалью прятала, — нежно улыбается, погрузившись в воспоминаниях, а я слушаю. Люблю слушать историю их любви. Слишком она настоящая. Такая, что после нее веришь в то самое светлое чувство. — Собирайся и зови, если понадобится помощь.

Помощь, конечно, понадобилась. Мама крутит легкие локоны на моих волосах утюжком, а я крашусь, стараясь не вертеться, но вывести идеально ровную стрелку. Сравниваю оба глаза. Вроде, ровно.

— Ровно стрелки вышли, мам? — переспрашиваю на всякий случай, но терпеливо дожидаюсь, пока она поправит прядь и только после этого оборачиваюсь.

— Да, идеально. С правой щеки немного румяна смахни. Ага, вот так лучше, естественнее, — комментирует, когда я делаю пару взмахов кисточкой, — и все-таки курсы для макияжа были отличной идеей, а? — снова отворачивает меня к зеркалу, дернув за спинку крутящегося стула. Именно за ним я по утрам и собираюсь. У мамы есть такой же, только у нее белый, а у меня персиковый и это настоящая находка!

— Сто процентов! — произношу восторженно и шикаю, слишком сильно дернувшись. Моя сегодняшняя стилист только плечами пожимает, мол, сама виновата, — очень помогает, так что еще раз спасибо.

— Вот и слушай мать, — звучит с горделивой улыбкой, на что я прыскаю, — можно слушать и почаще, — чуть тише, но я все-равно слышу и накрываю своей ладошкой её руку, лежащую на моем плече.

— Я очень люблю тебя, ты же знаешь? — смотрю в зеркало и мои глаза мокреют.

— Конечно я знаю, милая. И я очень люблю тебя. Так, не плакать! Макияж потечет, и ты точно никуда не успеешь! — нарочито веселым голосом меняет атмосферу, в попытке успокоить нас обоих, но на всякий случай подает мне салфетку из пачки, которые я швырнула на кровать, и еще одну достает для себя. Я проморгалась, а мама нет.

Глава 29

Когда локоны накручены и остыли я переворачиваю голову вниз и разбираю пальцами пряди, а когда возвращаюсь в вертикальное положение — из зеркала на меня смотрит настоящая красотка. Укладка не выглядит вычурно, волосы лежат аккуратно и спадают на плечи естественной волной. Если пять лет назад я накручивала волосы намертво, еще и лаком для надежности заливала, но сейчас приходиться умудряться укладывать волосы так, чтобы не видно было часовых трудов.

В комнату стучит отец, чтобы позвать маму, она выходит, а я кинув взгляд на часы понимаю, что у меня не так уж много времени, чтобы одеться. Скидываю черный шелковый халат и облачаюсь в платье. Сейчас я смотрю на него совершенно по-другому. Оно вдруг стало не просто красивым, а особенным, с историей. Надеюсь, я ничего с ним не сделаю. Добавляю к образу серьги с буквой «А» — подарок родителей на день рождения. Кулон в виде сердца прячу под платье и еще раз окидываю себя взглядом. Добавляю духи, вздыхаю, пытаясь унять громко бьющееся сердце и получив сообщение от Макара, сигнализирующее, что он на месте, беру сумочку, обуваю туфли, что достала из коробки с верхней полки шкафа и спускаюсь вниз.

Мама с папой встречают меня у лестницы, как в тех американских фильмах, где родители провожают дочь на выпускной. Я улыбаюсь им, а потом, преодолев несколько ступеней мой шаг замедляется, потому что я вижу его. Сердце и так взволнованное, кажется, бьется так, что у меня сейчас тахикардия случится и вместо свидания скорая меня с мигалками заберет… Глупости какие! Отвожу взгляд лишь на секунду, а потом снова смотрю. Он стоит одетый в белую футболку и джинсовую куртку поверх. Уверенная улыбка дрогнула, но лишь на секунду. Надеюсь, мне это не показалось. Макар делает несколько шагов и подает мне ладонь, помогая преодолеть оставшийся путь. В другой руке он сжимает букет белоснежных роз. И я прикусываю губу, от чувственности момента, потому что этот букет для меня.

— Ты очень красивая, — с несвойственным ему придыханием говорит, не стесняясь родителей и я принимаю из его рук цветы, чтобы уткнуться в них лицом и хоть на миг попытаться спрятать глуповатую счастливую улыбку.

Сказка какая-то, не иначе.

Передаю цветы маме и забираю из шкафа тренч. Руки немного подрагивают от предвкушения, но надеюсь, не поэтому Макар перехватывает плащ и помогает одеться. Родители наблюдают за происходящим с любопытством и нежностью. Вижу, что им нравится происходящее, но они явно присматриваются к Ветрову.

— Хорошего вечера, — желает мама, когда я целую ее в щеку.

— Спасибо, рад был познакомиться, — Макар кивает матери и крепко пожимает руку отцу. Их рукопожатие длится на несколько секунд дольше, за которые отец пронзительно вглядывается в глаза Ветрова, но тот глаз не отводит.

— Привезешь ее не позже одиннадцати парень. Дочь у меня одна.

— Доставлю в целости и сохранности, обещаю.

Подъезжаем к высотке, и я пытаюсь гадать, что же приготовил для меня непостоянный Попутный, но мысли, затуманенные предвкушением, путаются. И когда Макар открывает для меня дверь, послушно выхожу и даю себе насладиться этим незнанием, которое на самом деле завораживает меня.

Входим в огромный просторный холл, и Макар ведет меня к лифтам, клацает кнопку последнего этажа и сделав с десяток шагов вперед я вижу то, что он для меня приготовил и не сдержавшись, ахаю.

Это крыша. Крыша, украшенная натянутыми каким-то образом лампочками и цветами — белыми розами. Посреди этой красоты стоит небольшой круглый столик и два изящных стула. На столе белая скатерть, тарелка фруктов, закуски, бутылка красного вина. Я не вижу официантов или декораторов, мы здесь только вдвоем.

— Как? Макар, как? — все, что могу выдавить из себя, приложив прохладные ладони к горячим щекам и смотрю на него, пораженная.

— Для тебя. Я хотел удивить тебя, удивительная, интересная, настоящая Арина.

Он говорит это словно выдохнув, затаив дыхание в предвкушении моей реакции прежде.

— Просто невероятно… — получается наконец хоть что-то внятное.

Макар берет меня за руку и подводит к краю высотки и моему взгляду открывается весь город, словно на ладони. Он стоит позади, положив луки на мой живот, прижимая ближе и я откидываю голову на его плечо, наслаждаясь видом и его теплом. Парня, который поселился в моем сердце. Люди отсюда кажутся такими маленькими, а суета такой неважной. Внизу гонит время, кто-то опаздывает, кто-то спешит домой, наверняка машины сигналят нарушившим правила водителям. А у нас тут, на этой самой крыше оно застыло. Тянется так не спешно, а мы все стоит, прижавшись друг к другу. И никто нас не видит, а мы видим всех и никого, в частности.

Снимаю тренч перед тем, как присесть за столик. Макар откупоривает вино и разливает по бокалам.

— За тебя, — говорит уверенно. Сейчас он кажется старше, и я тушуюсь. Только киваю и делаю глоток.

Сначала мы говорим о мелочах, затем темы становятся более глубокими, голоса приглушенными. Ему интересно узнать меня, и в ответ он все больше открывается мне, рассказывая о семье и маме. Говорит, что тяжелее всего было в садике и начальной школе.

— Рак у нее нашли, когда мне было пять. Третья стадия. Я же не понимал ничего, постоянно канючил, что мама не приходит и не проводит со мной время. Это сейчас я понимаю, что они пытались бороться, она согласилась на химию в надежде, что это даст ей время… — он отбрасывает в сторону салфетку и нервно проходится пятерней по волосам.

— Ты не обязан говорить, — я ведь вижу, как ему тяжело это дается. Не хочу его мучить. Он совершенно не обязан быть настолько откровенным.

— Я хочу. Никто не знает, я уже задолбался носить это в себя. Такое ощущение, что тресну однажды, как колба на уроке химии, — раздраженно взмахивает рукой, усмехнувшись. Все это время он ни разу не взглянул на меня, смотрит куда-то за мной и взгляд его затуманен злостью.