Рошаль Шантье – Ищу маму для папы-спецназовца (страница 22)

— Тихон…

— Пробовала так?

— Н-нет… Никогда…

— Доверься мне, — требую, потому что башку нахрен сносит.

Слышу гулкий выдох и осторожно проникаю большим пальцем в ее задницу. Агония наслаждения лупит по нервам. Я дышу ртом, наблюдая за тем, как мои палец и член проникают в нее.

Я блять взорвусь сейчас. Прикрываю глаза, успокаиваясь. Проникаю пальцем глубже. Стефания царапает мое бедро.

— Больно?

— Нет… Боже, тебя так много. Ты будто везде…

— Родная моя девочка… — выдыхаю, шаря по ней глазами. — Вся моя. Пиздец, дурею.

— Тихон… Я… ты…

— Да. Да!

Она кончает с громким вскриком, сокращаясь, сжимая меня так сильно, что практически выталкивает.

Я больше не могу себя контролировать. Догоняю ее в несколько рывков. Кончаю, прикрыв глаза. Каждой клеткой ощущая расслабление. Выхлжу и несколько раз провожу языком по анусу. А потом ловлю какой-то животный порыв и размазываю сперму по ее промежности и бедрам.

Выдержку я посеял вместе с презервативом.

Стеша резко поворачивается и смотрит на меня ошарашено-испуганными глазами.

— Тихон, ты не… У тебя же был презерватив.

Был. Блять, мне тридцать пять. Я клянусь, что со мной такого не было.

Обнимаю ее, руша сопротивление.

— Стешка, был. Я хер знает в какой момент посеял его. Если да, — кладу руку на живот, — я буду самым счастливым.

— Тихон… — вздохнув, Стеша упирается лбом в мое плечо.

Я не знаю, сколько мы сидим вот так, но мне слишком хорошо. Спустя какое-то время слышу ее мирное дыхание. Смотрю на часы — почти четыре. Ложусь на кровать, укладываю Стешу на свою грудь. И укрываю нас простынью.

Как же охуенно-хорошо.

Просыпаюсь от ударов. Открыв глаза, секунду пытаюсь понять реальность. Звуки уваров продолжаются. Вскакиваю с кровати, натягиваю штаны, тянусь к сумке, в которой ножи и травмат, но открыть ее не успеваю.

Дверь отлетает и в комнату вваливается шесть человек. Я успеваю въебать в челюсть первому и дать в живот второму. А потом они наваливаются втроем. Двое держат, один лупит.

Оцепеневшая, перепуганная Стеша сидит на кровати, укутанная в белую простыню. Ее лицо болезненно-бледное, губы обескровленные от страха. Она кричит, глядя на то, как меня избивают. Вскакивает, но ее тут же толкают обратно.

— Не трогай ее, ебаная ты тварь! — ору, еще сильнее бешенея от чужих рук на тонком плече.

Мужиков это раззадоривает, веселит. Удары сыпятся с ожесточенным рвением.

— Не надо! Стойте!! Не надо!! — бьется в истерике Стешка.

Удары прекращаются. Меня отпускают и толкают вперед. Удержавшись на руках, схаркиваю кровь.

Стефания оглушенно рыдает. Ее удерживает тот же мужик.

Раздаются хлопки — медленные, ленивые аплодисменты.

Вскидываю голову и усмехаюсь окровавленными зубами. Встать мне, разумеется, не позволяют.

— Господин Прокофьев, какими судьбами? — скалюсь, проводя языком по зубам. Вроде, все на месте.

— Давно хотел познакомиться с мужиком, который трахает чужую жену.

— Я тебе не жена!! Не жена!! — кричит Стефания.

— Заткни ей рот, — раздраженно фыркает Прокофьев.

— Тронешь ее — и все бумаги по Жилстрою улетят а стол твоему руководству.

Это блеф. Я нихрена об этом не знаю, кроме того, что пишут в сети. Но и там мизер без скандала — пришел, проверил, пропустил. Но если прокуратура ширстела, значит что-то же есть? Ну или Турбанов так пасынку звездочки зарабатывает — клевещет на заведомо чистые объекты, Прокофьев приезжает, роет, ничего, естественно, не находит и подписывает, отбеливая репутацию отечественного застройщика.

Но он поднимает руку вверх и бугай останавливается, так и не влепив Стеше пощечину. Денис подходит ко мне, присаживается на корточки. Их шестеро, я один. Охренеть, хозяин положения. Будь тут мои мужики — пизда им всем. Голыми бы руками уработали, несмотря на пушки.

— Красиво лепечешь, майор. Что же ты, командир группы элитного подразделения, двое детей, а что иметь чужих баб плохо — не знаешь. Ц-ц-ц…

— Предлагаю решить по-хорошему: ты отпускаешь ее, а я уничтожаю ин-фу, которая засадит тебя лет на двадцать. Ни о службе, ни о двух исчезнувших девушках никто не узнает. Даже Турбанов.

— Занятное предложение. Но я не торгуюсь, — он поднимается. — Шлюха пойдет со мной, а этого… — Прокофьев обводит взглядом помещение и останавливается на печке. — Подожгите здесь все. Погибнуть, спасая женщину — героизм. Великому полководцу, великая смерть.

Глава 26

Я нахожусь в каком-то дичайшем бреду. Все, абсолютно все происходящее не вписывается ни в одну здравую картину мира. Мне кажется, распечатанное Денисом объявление было правдиво и я действительно психически неуравновешенная.

Проваливаюсь в сон и просыпаюсь от запаха дыма. В реальности его нет — я знаю — но ничего не могу с собой поделать. Вскакиваю с кровати и бегу в ванную. Меня выворачивает в унитаз. Я не находилась в доме, когда его поджигали, но в глотке отчетливый привкус гари. Меня рвет снова. Я ничего не ела, поэтому выходит только желчь. Сплевываю, жму на слив и нагибаюсь над раковиной. Пока полощу рот, разглядываю свое лицо.

Впалые щеки, круги под глазами, счесанная скула — это они меня тащили и я приложилась об асфальт или камень. Не помню, что там было. Веки опухшие, глаза потухшие, красные, несколько капилляров полопалось, кожа синюшно-бледная. Я похожа на болезненное привидение, которое громыхало цепями в том стремном мультике. И в дополнение ко всему, сбившиеся рыжие волосы.

Ореол возмездия — не меньше.

Я бы хотела им стать. И стану. Раньше я думала, что ненавижу Дениса. Смешно. Я узнала, как можно ненавидеть тогда, когда в одной простыне стояла перед ним на коленях, умоляя отпустить Тихона. Я предлагала ему все, что только имела: свое тело, покорность, преданность, свою жизнь.

Зачерпываю ледяную воду, умываю лицо. Ногти все еще щиплет. Перевожу на них взгляд, зависая на остатках запекшейся крови вокруг ногтевой пластины.

Когда они подожгли дом, меня уже запихивали во внедорожник. Я до крови укусила какого-то бугая и сумела вырваться. Бежала, что было сил. Кажется, наплевав на простыню. Кто-то из них повалил меня. Помню, как ударилась головой и грудью. Удар оглушил.

Царапала землю, пытаясь ползти. Сломала ногти, вырвав несколько с мясом. Все пучки пальцев счесаны, на ладонях кровавые раны сопротивления.

Оно было подавлено.

Касаюсь рассеченной брови. Мне ее шили. Теперь я как Арсюшка — тоже мужик. Усмехаюсь, вспоминая этого прекрасного ребенка. А Сэм! Боже, он бы уделал Дениса одной левой. Смелый, самый смелый мальчик на свете! Улыбаюсь, смеюсь. Потом мешком ухаю на пол и реву. Плитка твердая, ледяная. Но мне плевать. Я хочу назад. В прошлое, где было так хорошо! Я была счастлива. Настолько сильно, насколько недолго.

Не знаю, сколько лежу вот так, думая о детях, которых собственноручно лишила отца. Мать-сука, отца убили. Тихону не везет с женщинами, я тоже сука.

Встать выходит не сразу. Тело одеревенело, затекло. Плевать. Плевать. Я все это заслужила, у меня нет позволения на слабость. Я должна быть сильной, хитрой и умной. Чтобы отомстить.

Захожу под душ, моюсь и выхожу. Я прокручиваю в голове каждое действие, чтобы не погружаться в воспоминания того дня. Знает ли Таня что с ее братом? А друзья Тихона? А дети? Им сообщили? Что именно сказали? Боже… Под руководством Тихона прошло столько успешных спецопераций, а погиб он, спасая меня. От рук каких-то низкосортных бандитов, не знающих что такое честь.

Тру тело полотенцем, сушу волосы. Одеваюсь, возвращаюсь в спальню и сажусь за туалетный столик. Крашу лицо, отлично понимая, что Денису нужен макияж, чтобы замаскировать раны. Не знаю, что он будет делать с моими руками. Мне плевать.

Все, о чем я способна думать, все, на чем фиксируется мое сознание — выживание. Словно дикий зверь, загнанная в угол лисица и мантрой повторяю одно и то же: “Я должна выжить и отомстить. Выжить и отомстить.”

Кусаю губы, одновременно молясь и о том, чтобы случилось, и о том, чтобы нет. Я буду самой счастливой, если это случится. У меня будет частичка мужчины, которого я успела полюбить. Но тогда мне придется лечь с Денисом в постель как можно скорее, чтобы он никогда не усомнился.

— Ты готова?

Я встаю и поворачиваюсь, демонстрируя себя.

— Пойдет, — кивает, а затем смотрит на мои ладони: — Скажешь, что упала.

— Сильно, — не удерживаюсь от ухмылки.

— Ты слишком неуклюжа, моя дорогая.

В ответ я улыбаюсь, отчетливо понимая, что моя улыбка — это оскал.