Рори Пауэр – Сожгите наши тела (страница 44)
Я спускаюсь на первый этаж. Я больше не таюсь. Вперед через холл, через порог кухни. Над плитой горит свет, в духовке греется запеканка. На столе недопитый стакан апельсинового сока. И ссутулившаяся фигура на стуле. Бабушка.
Я знала, что она здесь. И все-таки замираю как вкопанная.
Она выпрямляется, и желтый свет скользит по ее лицу.
– Марго, – говорит она низким, скрипучим голосом. – Вот уж не думала, что увижу тебя снова.
Я готова рассмеяться. Вместо этого я медленно прислоняюсь к дверному косяку. От запаха запеканки урчит в животе.
– Жизнь полна сюрпризов.
Секунду мы молча смотрим друг на друга – единственные Нильсены, выдержавшие эту бурю. Единственные, кому хватило сил.
– Голова болит? – вдруг спрашивает она, кивая на мой висок.
– Конечно, болит. – Я слишком устала, чтобы что-то предпринимать, и просто стою в дверях, чувствуя, как волосы пропитываются свежей кровью. – Ты ударила меня лопатой.
Бабушка фыркает.
– Видно, слабовато.
Она хотела меня убить. Так же, как убила Миллеров. Мне не верится, что эта женщина могла такое устроить. Как и я, она все еще в вечернем платье, заляпанном кровью. Сидит на кухне. Пьет апельсиновый сок.
Она набирает в грудь воздух, как будто собирается что-то сказать, но, передумав, только пожимает плечами.
– Нет, скажи, – говорю я. – Что?
– Ничего.
– Скажи.
– Я просто удивлена, что ты пришла, – говорит она. – На твоем месте, если бы я выжила, я бы постаралась сбежать.
У меня было много странных разговоров, но этот бьет все рекорды.
– У меня оставались дела. – Мне надоело довольствоваться жалкими крупицами информации. Я хочу знать все.
Я достаю из кармана фотографию, которую оставила мама, и подхожу к кухонному столу. Разворачиваю снимок, кладу между нами. Кэтрин в шортах и футболке, мама в платье, с выскобленным лицом. Взгляд бабушки смягчается, и она с нежностью проводит по фотографии пальцем, задержавшись на Кэтрин.
– Такие юные, – говорит она рассеянно, словно забыла о моем присутствии.
– Что с ними стало? – спрашиваю я. Хватит с меня деликатности. Хватит попыток сделать все правильно. – Что ты наделала?
Не сводя глаз со снимка, бабушка начинает говорить.
– Я унаследовала Фэрхейвен в двадцать один год.
Это не ответ на мой вопрос. Я едва сдерживаюсь, чтобы не перебить ее.
– В то время дела на ферме шли хорошо. Вся земля к востоку от Фалена была засеяна. Ни одно здание в городе не пустовало. – Она откидывается на спинку стула и подталкивает фотографию ко мне, отводя взгляд, как будто больше не в силах на нее смотреть. – Но я была молода, без родителей. Я совершала ошибки, как и любой бы на моем месте.
– И что? – поторапливаю я, когда пауза затягивается.
Она моргает, встряхивает головой и поднимает глаза на меня.
– И то. Точную дату я не помню, уж прости, если что напутаю, но, кажется, это был восемьдесят первый год.
– И что случилось в восемьдесят первом?
– За несколько лет до того случился неурожайный год. Часть посевов загубила засуха, а то, что выросло, пожрали насекомые. – Она трет ладонями лицо, и я замечаю, как у нее дрожат плечи. – Я давно не вспоминала о тех временах. Прости.
Мне не нужны ее извинения.
– Это не объясняет…
– Знаю, – огрызается она, прежде чем снова сникнуть. – Мы тогда многое потеряли. Пришлось уволить часть работников. Но это был всего один неурожайный год. У нас были запасы.
Я бросаю взгляд на заднюю дверь, на крыльцо и поля.
– Но ситуация повторилась?
Бабушка смеется, тихо и горько.
– Год за годом. И с каждым разом все хуже. Я продала половину фермы родителям Ричарда, надеялась, что у них дело пойдет лучше. Чтобы, если я разорюсь, в городе осталась хоть какая-то работа.
Ричард. Мистер Миллер. Как легко она произносит его имя, словно не вымывала совсем недавно его кровь из-под ногтей.
Она вдруг встает, относит стакан с соком к мойке, допивает одним глотком, споласкивает. Я смотрю на ее сгорбленные плечи, на побелевшие костяшки пальцев.
– К восемьдесят первому я лишилась половины того, что осталось. К востоку от фермы ничего не росло. И тогда…
– Тогда что?
Она убирает стакан и поворачивается ко мне. Ее лица мне не видно – только силуэт с ореолом света вокруг волос.
– Тогда я узнала про ридицин. Ты спрашивала, что это. Это химикат. Предназначенный для гибридных сортов. Иногда, когда объединяешь два разных сорта, всходы получаются стерильными. Такие всходы обрабатывают чем-нибудь вроде ридицина.
– Он был запрещен, – говорю я и вижу, как она поднимает голову, смотрит прямо на меня. – Но ты все равно его использовала.
Она набирает воздух в легкие, и я почти жду, что она будет это отрицать. Но она лишь медленно выдыхает и говорит:
– Да.
– Зачем? – Коннорс говорил, что от него гибли люди. Что такого он мог дать бабушке, чтобы так рисковать?
– Он предназначался для лабораторных условий, – говорит бабушка. – Гибрид обрабатывается на клеточном уровне. В минимальной концентрации.
Здесь все было иначе.
– Но мне нужно было обрабатывать землю, – продолжает она чуть громче, оживленнее. – Я должна была восстановить Фэрхейвен. От меня зависели люди. И не только люди – весь город.
Я вспоминаю ближайшие к дому поля. Они отличаются от остальных. Там кукуруза еще растет, но она ненормальная. Неправильная. Как тела в абрикосовой роще.
– Ридицин стимулировал рост. – В ее позе, в каждом ее слове чувствуется воинственность. – Делал стерильные растения фертильными. Да, это было опасно. Я это знала. Но тогда я была одна, а за себя я не боялась. Я должна была попытаться.
Нет, не должна.
– Я обработала им землю. Два года обрабатывала, не меньше, и ничего не происходило. – Она быстро проводит рукой по щеке, и я понимаю, что глубокие тени скрыли от меня слезы. – Но если делать это регулярно, вещество рано или поздно начнет накапливаться. – На секунду она замолкает, надевает розовые рукавицы, достает из духовки запеканку и выкладывает ее на решетку. Как же это в ее духе: до последнего делать вид, что все нормально. – Ридицин накопился в земле. И во мне.
У нее вырывается почти горький смешок.
– Ты поверишь, если я скажу, что прежде мне и дела не было до Писания?
– Писания? – При чем здесь Писание?
– Нет, правда, – говорит она. – Я, конечно, бывала в церкви, но… Короче говоря, два года я билась над землей. Пыталась справиться своими силами. Получить от нее хоть что-нибудь. И получила. Она дала мне Джо.
Вот оно. То, что мне нужно. Ключ ко мне, к Тесс, к девочкам в роще.
– В каком смысле «дала Джо»?
Бабушка устало вздыхает.
– Объяснить тебе, как получаются дети, Марго?
– Ты сама заговорила о Писании, – начинаю я, но бабушка меня перебивает.