Рори Пауэр – Сожгите наши тела (страница 43)
Я тяжело сажусь на землю. Только теперь у меня начинают дрожать руки. Бабушка положила меня сюда, к остальным. Все они когда-то были живы, и бабушка одну за другой прятала их в доме. Неудивительно, что она так легко замахнулась лопатой. Она проделывала это много раз. Растила этих девочек, а потом убивала.
Так же, как почти убила меня. И та девушка, которую вытащил из кукурузных полей Илай, ничем не отличалась от других. Бабушка назвала пожар несчастным случаем, но я знаю, что это было на самом деле. Крайняя мера. Единственный способ поймать девушку, которая попыталась сбежать.
Я отползаю от могилы и, пошатываясь, начинаю идти по тропинке вглубь рощи. В сторону пепелища и почерневших стволов. Глаза жгут слезы, но я не понимаю, почему плачу, ведь это не по-настоящему. Так не бывает.
Я замираю, когда вижу его – маленький и плоский белый камень в траве. Это могила, осознаю я вдруг с кристальной ясностью. И мне не нужно копать, чтобы понять, кто там похоронен.
Кэтрин. Единственная из них –
Я опускаюсь на колени рядом с надгробием и накрываю его ладонью, чуть вздрагивая, потому что в голову лезут воспоминания о коже девушек, лежащих позади. Ветви абрикосовых деревьев низко клонятся к земле. Одни мертвые, на других уже спеют плоды. Я срываю с ближайшей ветки абрикос.
Бабушка хранит в морозилке сотни абрикосов. Почему?
Я осторожно разделяю мякоть по шву. В центре, в неглубокой ямке, где должна быть косточка, лежит ровный белый зуб. Такой же я видела в Фэрхейвене в мусорном ведре. Крови нет. Вообще ничего нет. Он появился прямо здесь. Нильсены, растущие во всем.
Я холодею. Земля уходит из-под ног, а перед открытыми глазами встает пелена.
Рассказ из маминой Библии. О том, как бабушка родила в абрикосовой роще. У них никогда не было отца, и у меня тоже. Выходит, все мы появились здесь? Возможно, прямо сейчас под ногами у меня растет очередная девочка? Я читала дневник мамы, читала ту часть, что она оставила мне, и я думала, что родилась у нее, но, возможно, я такая же, как они – девочки, которых я выкопала.
А может, такая же, как Тесс? Как мама? Может, и мое тело ждет своего часа?
Тесс. Я встаю, отряхиваю землю с платья и пытаюсь разглядеть за деревьями дом Миллеров. Бабушка узнала, что Тесс беременна, и сказала, что распространение этой заразы нужно остановить.
Я чуть не фыркаю от смеха. Мы с ней два сапога пара. Пока дело касается только Нильсенов, все в порядке. Но едва ситуация выходит за пределы нашей семьи – нужно что-то предпринять.
Я все еще многого не понимаю. Но прежде чем искать ответы, нужно найти Тесс. Первое имя в бабушкином списке «недоработок», и теперь я знаю, что это значит.
Двадцать семь
У Миллеров горит свет. До них ближе, чем до Фэрхейве- на, но в сумерках я могу различить только очертания дома, только яркие квадратики окон. Я почти бегу, но каждый шаг босых ног дается с болью.
Мне не следовало ее оставлять. Я отправилась поговорить с мамой, но не нашла ее, и я бросила Тесс одну, наедине с родителями и Верой. Второй раз я этой ошибки не совершу. Я заберу ее, и мы пойдем к Коннорсу. Будем сидеть в участке, пока не рассветет, расскажем обо всем людям, с которыми должны были поговорить с самого начала, а потом, если все сложится, уедем отсюда к чертям.
Я взлетаю на крыльцо, давлю на звонок, стучу и стучу, зову Тесс и ее родителей. Мне плевать, если я застала их в разгар ссоры. Но в окнах продолжает гореть свет, за дверью никакого движения, и сквозь матовое стекло ничего не разглядеть.
Бабушка приехала от Миллеров. Я видела, как ее пикап свернул к Фэрхейвену отсюда. Если она уже успела побывать здесь со своим списком «недоработок»…
Я собираюсь с духом и осторожно касаюсь дверной ручки. Она поворачивается. Дверь отворяется. Странно не слышать суетливого приветствия миссис Миллер. Странно вообще заходить в дом без Тесс. Слишком тихо, слишком спокойно. Прошу, пусть ничего не случилось. Пусть я не опоздала.
– Здравствуйте, – говорю я. – Простите, что без разрешения. Дверь была открыта, и…
Никто не отчитывает меня. Никто не выбегает в холл. А в следующую минуту я понимаю почему. Кровь на белом полу, кровь на белых стенах, кровь на белых цветах в белой вазе на белом журнальном столике.
От груди по всему телу разливается оцепенение.
Первой я нахожу миссис Миллер. Она лежит на пороге кухни на животе. На ее элегантном платье дыра от выстрела, правая туфля валяется в стороне, левая слетела с ноги наполовину. Одна рука вытянута вперед, к лежащему на полу телефону.
Бабушка стоит на кухне в Фэрхейвене и как одержимая намывает руки. Темные пятна на платье. Ружье в кузове пикапа. Тогда все уже случилось. Я уехала с приема к маме, а бабушка поехала сюда. Я позволила этому случиться.
– Тесс? – зову я. Пожалуйста, отзовись. Ну пожалуйста.
Тишина. Густая, ватная тишина, через которую приходится продираться с усилием. Мимо миссис Миллер, мимо ее пустого взгляда. Через малую гостиную и дальше по коридору, по следам на паркетном полу. По следам бабушкиных ног, измазанных в крови миссис Миллер.
Я была здесь, когда впервые оказалась в доме Миллеров и искала отца Тесс. Тут ничего не изменилось, и в то же время изменилось все. Зачем бабушка так поступила? Этого можно было избежать. Во всем этом не было нужды.
Я не должна была сюда приезжать. Ни в Фален, ни в Фэрхейвен. Надо было развернуться, как только Тесс меня увидела. Или остаться в пожаре и умереть там, рядом с моим собственным телом.
След ведет мимо ванной, где в раковине свалены в кучу окровавленные белые полотенца. Должно быть, бабушка приводила себя в порядок, прежде чем вернуться.
Еще дальше, у кабинета мистера Миллера, я останавливаюсь. Считаю пары следов, ведущие в кабинет и назад. Там что-то есть.
Думаю, я знаю что.
За приоткрытой дверью видно стол мистера Миллера и темный монитор. Медленно, очень медленно я открываю дверь шире. Шкаф для документов у дальней стены, толстый ковер с геометрическим узором на полу. Я захожу в комнату, и внутри у меня все холодеет. Это гораздо хуже. Хуже, чем миссис Миллер, хуже, чем очнуться в собственной могиле. Хуже всего.
– Тесс? – зову я. Смотрю прямо перед собой. Не смотрю влево, на распахнутые настежь двери гардеробной. Не смотрю, не смотрю.
Но я должна. Я делаю глубокий вдох, но он застревает в горле, как будто тело пытается загнать его обратно. Тесс видела тебя, говорю я себе. Она видела тебя всякой. Ты обязана сделать это ради нее.
Я поворачиваюсь. Всхлип ударяется в стиснутые зубы и разрывает меня надвое. Мистер Миллер, обмякнув, стоит на коленях в углу гардеробной. Пуля прошла навылет, расколов кость и залив пол кровью. Если бы я не видела того, что видела сегодня, я бы упала.
Но он не один. Из-за его тела виднеется подол полосатого платья Тесс. Ее бледная нога. Он закрывает ее собой, а она обвивает его шею руками, безвольно свесив кисти на рубашку.
Мертвы. Оба мертвы. Один выстрел, два трупа.
По крайней мере, они были вместе, думаю я и только тогда начинаю плакать.
Тесс. Тесс, которая нуждалась в моей помощи, которая сама помогала мне с такой готовностью просто потому, что могла. Это она должна стоять здесь, стоять в абрикосовой роще и прощаться со мной.
Как она могла? Как она могла прийти в этот дом и уничтожить его? Жизни, людей, реальные вещи в реальном мире – она взяла их, как шахматные фигурки с доски, и отбросила прочь.
– Простите, – говорю я им обоим. Этого недостаточно. И никогда не будет достаточно. Я не верну им времени, которого они заслуживали.
Но я могу – и должна – положить этому конец. Ради них. Ради себя. Я вспоминаю о зажигалке, которую нашла в тумбочке у кровати. Вспоминаю каждый день, проведенный в Калхуне, и свечу между мной и мамой.
И на сей раз я к ней прислушаюсь.
Двадцать восемь
Фэрхейвен спит. Свет на крыльце не горит, шторы на втором этаже задернуты.
Стараясь не шуметь, я поднимаюсь на крыльцо и проскальзываю в открытую дверь. Наверху играет по радио какая-то старая песня. Обычный тихий вечер в американской глубинке.
На кухне горит свет. Видимо, бабушка там. Ужинает. Что еще полагается делать после того, как расправилась с внучкой и соседями?
Я не останавливаюсь. Наверх, за зажигалкой. Фотография мамы и Кэтрин все еще лежит в кармане, и, поднимаясь по лестнице, я касаюсь ее пальцами. Она здесь, со мной. Они обе.
В комнате я на секунду замираю на пороге. Бросаю взгляд на Библию, которую считала тетиной. Эта книга способна рассказать о маме больше. Я в этом уверена. Но это не то, чем она хотела со мной поделиться. Я оставляю Библию на месте, отодвигаю тумбочку от стены, чтобы открыть ящик, и достаю зажигалку.
Что дальше? Мама подожгла рощу, но она наверняка понимала, что этим все не закончится. Она знала, что кто-то другой должен об этом позаботиться, отыскать корни и выкорчевать их.
Теперь это моя задача, и, чтобы выполнить ее, мне нужна бабушка. Я была бы счастлива никогда больше ее не видеть, но у нее есть информация, которая мне нужна. К тому же что она может мне сделать? Она стреляла в спину, замахивалась лопатой, пока я не видела. Что ж. Посмотрим, далеко ли ты сумеешь зайти, глядя мне в глаза.