Рори Пауэр – Сожгите наши тела (страница 34)
– Я узнала про пожар в абрикосовой роще, – говорю я. – И про Кэтрин. – Это проверка, такая же, как с бабушкой: сумеет ли она солгать мне в лицо?
Тесс хмурится и слегка приоткрывает рот.
– Про кого?
– Про нее все знают. – Мой голос звучит слишком резко, на грани срыва. – Я понимаю. Тебе необязательно притворяться.
– Нет, серьезно. О чем ты?
Я позволяю ее искренности пройти через себя, ослабить узел у меня в груди. Я ведь и сама знаю, как легко некоторые вещи выпадают из поля зрения. Прячутся на верхней полке в запертой комнате. Джо – часть фаленской истории. Кэтрин – кусочек прошлого, убранный с глаз долой.
– У моей мамы была сестра-близнец, – объясняю я и могу поклясться, что изумление на лице Тесс искренне. – Я наткнулась на ее имя в документах, а потом спросила бабушку, и она сказала, что Кэтрин умерла. Но она солгала полиции. И я просто… – Я роняю голову на руки, накрываю ладонями закрытые веки. – Ничего не сходится.
– То есть как? Что не сходится?
Девушка в морге. Отсутствие слова, которым ее можно описать. Сестра, кузина – ни одно из них не подходит.
– Коннорс показал мне тело, которое нашли в полях.
Тесс наклоняет голову набок, и в ее ресницах вспыхивает солнце.
– И как это связано с Кэтрин?
Дневник Кэтрин, набросок с рентгена. Декстрокардия в отчете из морга.
– Я точно не знаю. Но я постоянно встречаю ниточки, которые тянутся из прошлого в настоящее. Соединяют одно с другим. Вот только…
– М‐м?
– Я думала, что та девушка – дочь Кэтрин, – говорю я. Теперь эти слова звучат как-то глупо. – Моя кузина. Но она выглядела моей ровесницей, и, даже если Кэтрин родила ее сразу после отъезда моей мамы, даже если бабушка все это время каким-то образом скрывала ее существование, черт, да даже если она просто пришла из ниоткуда, в ней было кое-что странное. – Я вздыхаю, уставившись на руки. – Ее тело. Она была… как бы объяснить. Жуткая.
– В каком плане? – Тесс подается вперед. – На шоссе она выглядела нормально. В смысле, нормально для трупа.
Я фыркаю и, хотя Тесс все еще напряжена, ловлю в уголке ее рта проблеск триумфа. Она хотела меня рассмешить. Жаль, что в этом нет ничего даже отдаленно смешного.
Путаясь в словах, я пытаюсь описать Тесс то, что видела. Вытекшие на щеки глаза. Странные шрамы на ноге.
– Коннорс спросил, не случалось ли мне видеть такое раньше. Я, конечно, не видела, но он продолжал на меня пялиться и ждать. Боже, в этом городе все считают, что я знаю что-то, чего не знают они.
– Ну, – медленно говорит Тесс, – кто-то наверняка что-то знает.
– Да, но…
– Я имею в виду Веру. – В ее глазах мелькает огонек, и у меня сводит от страха живот. – Говоришь, она сказала тебе, что Кэтрин умерла? Откуда ей знать, если тела так и не нашли?
Меня интересует тот же вопрос. Но, когда его задаю я, в моем голосе нет такой восторженности.
– Просто знает, и все. – Именно этот ее жадный интерес заставляет меня произнести эти слова. Заставляет вступиться за бабушку, заслуживает она того или нет. – В конце концов, пожар случился у нее на глазах. Может, тело сгорело дотла или…
– А может, никакого тела не было, – перебивает Тесс. – Может, Кэтрин действительно сбежала. Может…
– Хватит, – говорю я предостерегающе. Это не какая-то байка. Это не твое.
– А может, это Джозефина погибла, – продолжает она, заводясь все больше, – а твоя мать на самом деле Кэтрин.
Наверное, я бы засмеялась, если бы не плотный ком гнева, распирающий мне горло. Прекрати играть в эти игры, Тесс. Для меня это не шутки.
– Так, все, – говорю я. – Повеселились, и хватит.
– Я думала, мы пытаемся докопаться до правды.
– Докопаться до правды, – рявкаю я, – а не выдумывать всякую чушь.
– Да ладно тебе. – Она пихает меня локтем. – Не злись, я же просто…
– Просто что? – Я встаю, и она поднимает на меня круглые, почти испуганные глаза. – Просто препарируешь мою семью?
Она примирительно поднимает руки, словно это должно меня успокоить. Вместо этого я закипаю еще сильнее.
– На кой черт вообще поднимать эту тему, если для тебя это просто развлечение?
Потому что для меня – нет. Это моя жизнь. Ничего другого у меня нет. Разбери ее на части, и у меня ничего не останется.
– Я просто пытаюсь помочь, – говорит она, и я почти с удовольствием слышу в ее голосе смятение. – Я не понимаю, Марго. Почему ты так себя ведешь?
– «Так» – это как?
– Как… – Она мнется, втягивает голову в плечи. Горбится, накрывает ладонями живот. – Не знаю. Как твоя бабушка.
Это не то, что я ожидала услышать. Из меня словно дух вышибает. Как бабушка. Как мама. Неужели я действительно такая? Неужели я поступаю с Тесс точно так же, как они поступали со мной?
– Я… – начинаю я, но слова не идут. Она права.
– Да. – Тесс выпрямляется. – Что, хочешь попросить прощения?
Мне следует это сделать. Следует признать, что этот безумный день проник мне под кожу, заставил меня сорваться. Превратил в другого человека. Но я думаю, что он лишь показал мне, кем я была всегда. Я молчу. Только зажмуриваюсь, чтобы слезы перестали щипать глаза.
– Окей. – По голосу слышно, как она разочарована. Я слышу, как она встает, открывает дверь, вздыхает. – Иди домой, Марго.
Я не хочу идти домой. Но больше мне пойти некуда.
Двадцать один
В Фэрхейвен я возвращаюсь по шоссе, глотая дорожную пыль. Наконец впереди показывается заднее крыльцо. Бабушка стоит, прислонившись к опоре и сложив на груди руки. Интересно, сколько времени она меня ждала.
– С возвращением, – говорит она.
Я останавливаюсь в нескольких футах и смотрю на ее бесстрастное лицо. Она встречает мой взгляд. Отчитает? Или сделаем вид, что ничего не произошло?
– Ты голодная? – спрашивает она. – Или Сара тебя покормила?
Я вспоминаю обед, который пропустила у Миллеров. Было бы в сто раз лучше любой бабушкиной стряпни. Но в животе пусто, а бабушке есть что предложить. Меня это устроит.
– Я бы поела.
Усадив меня за кухонный стол, она встает у плиты, разбивает в сковороду пару яиц, перемешивает. Мы молчим. Возможно, она не ожидала, что я вернусь.
Она соскребает яичницу в тарелку. Открывает морозилку, достает из пакета абрикос. Я растерянно хмурюсь: она ведь говорила, что это не для меня? Но она закрывает морозилку и, повернувшись ко мне спиной, делит абрикос на две половинки, накрывает косточку ладонью и выбрасывает ее в мусорное ведро под мойкой.
Наконец она поворачивается и ставит передо мной тарелку. Дымящаяся болтунья с торчащей из нее вилкой и две половинки абрикоса. Меня вдруг почему-то начинает мутить.
Абрикос еще не оттаял. Я принимаюсь за яичницу. Бабушка наблюдает, как я ковыряюсь в тарелке.
– Чтобы все доела, – говорит она. – Ты какая-то квелая.
Наверное, можно сказать и так.
Такое пристальное внимание, почти что недоверие, с которым она следит за тем, как я ем, должно меня раздражать. Но я испытываю только облегчение. Все, что от меня требуется, – сидеть за столом и мало-помалу поглощать яичницу. Никаких вопросов. Никаких сомнений. Никаких трупов с моим лицом. Только женщина, которая когда-то была матерью, и я.
Когда с едой покончено, бабушка относит тарелку в мойку, затем возвращается и нависает надо мной, так близко, что можно разглядеть в центре ее темно-карей радужки кружок посветлее, как у меня и у мамы.
– Я бы не стала рассказывать тебе про больницу, – говорит она голосом, назвать который мягким еще недавно у меня бы не повернулся язык, – если бы не считала, что тебе нужно об этом знать. Да, твоя мать приехала сюда. Да, она сказала, что будет ждать. Но не надо тешить себя мыслью, что она говорила искренне. Так тебе будет только больнее.
Я не отвечаю. Не могу. Скорее всего, бабушка права. Мама приехала сюда не для того, чтобы спасти меня, вернуть меня домой, а для того, чтобы насолить своей матери, конфликт с которой не прекращался все эти годы. Если она действительно все еще в городе, то не ради меня. Бабушка хотела, чтобы я это поняла, поэтому она заставила меня примерить платье. Чтобы затушить этот последний огонек надежды. Чтобы открыть мне глаза.
– Ты ведь ее знаешь, – продолжает бабушка, и ее голос с каждым словом становится все мягче. – Ты знаешь, в какие игры она будет играть. Не дай ей запудрить себе мозги. Ты слишком умна, чтобы на такое купиться.
Зажмурившись, я пытаюсь вспомнить выражение маминого лица. В ту минуту, когда она попросила меня поехать с ней, оно казалось мне настоящим. Таким же настоящим, как гордость, которую я ощутила, когда отказалась.