Ронни Траумер – Ты мой огонь (страница 22)

— Мне очень волнительно, скорее даже страшно звонить ему, кажется, он меня пошлёт, — признаюсь и в этом. — Может, написать сообщение?

— Не трусь, набери его и на уверенных щах сообщи место и время, — отвечает Эля, а я непонимающе хмурюсь. — Не нужно спрашивать, хочет ли он попить с тобой кофе, не давай ему возможности отказать, а лишь скажи, где и когда, и положи трубку, — разъясняет, разводя руками.

— У тебя всё так просто, — вздыхаю и тянусь за телефоном.

— На самом деле так и есть, но он тебе нравится, а когда парень небезразличен, ты теряешься, — проговаривает, и я вспоминаю нашу непозволительную близость в туалете.

Я никогда так не краснела от смущения, как в тот момент, когда он прикасался к моим бёдрам и смотрел в глаза так, словно я лакомый кусочек торта, а он месяц голодал.

В груди вспыхивает огонь, стоит памяти вернуться ко вчерашнему вечеру. Губы начинает печь, словно их прямо сейчас целуют. Язык пересыхает, и я ловлю себя на том, что даже воздух даётся с трудом, как будто он всё ещё забирает его у меня, лишая возможности думать.

Воспоминание о его губах накатывает так ярко, что тело дрожит, словно он снова здесь, такой тёплый, жадный, требовательный. Его поцелуй не был нежным, он прожигал насквозь, обжигал и оставлял внутри пустоту, которую хотелось заполнить только им. Я помню, как мои пальцы судорожно вцепились в его рубашку, будто я боялась упасть, а сердце билось так громко, что заглушало всё вокруг. И если тогда я ещё пыталась сопротивляться, то в какой-то момент просто утонула в этом вихре, перестала существовать сама и растворилась в нём, как сахар в горячем чае.

— Чем дольше думаешь, тем хуже, — вырывает из воспоминаний Элька, вставая с кровати.

— Звоню, — киваю, глубоко вдыхаю, но выдохнуть не успеваю, телефон сам начинает вибрировать в моей руке.

— Не говори, что он звонит, — усмехается подруга.

— Это Диана, — произношу почти шёпотом.

В горле моментально пересыхает, а все мои сердечные проблемы отходят на второй план. Звонок от сестры или от папы каждый раз как микроинфаркт.

Эльвира ничего не говорит, только опускается обратно на край кровати и поджимает губы, скрестив пальцы, как делает всегда.

— Да, — отвечаю на звонок и задерживаю дыхание.

— Софи… — голос сестры дрожит, и моё сердце пропускает пару ударов. — Тебе нужно приехать, — добавляет, явно набравшись сил. — Срочно, — последнее, как удар в солнечное сплетение.

Бросив сотовый, с трудом выпутываюсь из одеяла и принимаюсь метаться по комнате, как в каком-то вакууме. Открываю шкаф с одеждой, перебираю вещи, совершенно не понимая, что ищу. Руки дрожат, пальцы не слушаются, зрение подводит, потому что глаза заволокло мутной пеленой.

— Подожди, — раздаётся у уха словно через толстый слой ваты, и на мои плечи оседают тёплые руки подруги. — Присядь, — мягко говорит и усаживает на стул у стены.

Сжав коленями свои ладони, я часто дышу, мысленно призывая себя не теряться и успокоиться. Сейчас не время раскисать, надо взять себя в руки, иначе и с места не смогу двинуться. Не знаю, сколько так сижу, пытаясь прийти в себя, но Элька вручает мне кружку с тёплым чаем в руки и ничего не спрашивает. Она всё сама поняла, и я ей благодарна за всё.

За чай, за то, что сама собрала мне дорожную сумку, купила билеты на самолёт, вызвала такси до аэропорта и не отходила от меня до самой посадки.

— Может, мне всё же полететь с тобой? — спрашивает в третий раз.

— Нет, спасибо, — выдавливаю из себя благодарную улыбку. — Я справлюсь, обещаю, — сжимаю её руку своей.

Я сильная, я со всем справлюсь, обязана справиться.

Жаль, я и понятия сейчас не имею, что меня ждёт дома.

16.2

София

Пять часов переживаний в самолёте, за которые я стараюсь не расклеиться и не удариться в слёзы. Это ведь ещё не конец, у нас с сестрой есть договорённость, что, если… мамы не станет, она скажет мне кое-что другое. Не прямо, не те страшные слова, а лишь одно и больше ничего.

Его не было, значит, мама жива, но ей стало хуже, и надо что-то делать. Или случилось нечто совсем иное, чего я и представить не могу, потому что ничто не кажется настолько важным, чтобы настоятельно требовать моего срочного приезда, пока все сосредоточены на её болезни. Больше меня уже не напугать, страх будто исчерпан.

Все процедуры в аэропорту я прохожу почти на автомате, в последнее время перелёты стали частью моей жизни, привычной, как утреннее умывание. Выхожу из здания с твёрдым намерением вызвать такси через приложение, так проще и дешевле. Но успеваю только телефон достать, как меня окликает двоюродный брат отца.

— Софья Львовна, — кивает в знак приветствия и забирает у меня сумку.

— Дядь Валера, какая я вам Софья Львовна? — усмехаюсь, слегка удивлённая.

— Да я так, в шутку, — отмахивается и, положив мой маленький багаж на заднее сидение, подходит и обнимает одной рукой.

— Всё плохо? — смотрю в его лицо, но он только поджимает губы.

— Поехали, тут нельзя стоять, — говорит вместо ответа и, обойдя машину, садится за руль.

Недолго думая, я занимаю переднее пассажирское, и он трогается с места. Половину пути мы едем молча, но, когда вместо дороги к больнице, автомобиль выруливает в сторону нашего посёлка, я хмурюсь.

— Почему мы едем домой? Мне к маме нужно, — поворачиваюсь к нему, и дядя шумно вздыхает.

— Сначала тебе надо с отцом поговорить, — отвечает, не удостоив меня взглядом.

Что-то тут не чисто, и мне это всё не нравится. Почему едем домой? Мама что, уже…

— Мама умерла? — спрашиваю вслух, дрогнувшим голосом.

— Нет, — тут же выпаливает дядя Валера, бросив короткий взгляд на меня.

— А что происходит? К чему эта загадочность? — взрываюсь, повысив голос.

— Софушка, меня попросили подвезти тебя до дома, потому что Льву надо с тобой поговорить, большего я не знаю, — проговаривает мягким тоном, но я ему не верю, он явно знает больше, чем хочет показать.

До нашего скромного особняка осталось не так долго, поэтому я не настаиваю, дядя Валера точно не собирается рассказывать, в чём дело.

Посёлок, где я выросла, всё такой же, разве что дома становятся лучше. Высокие заборы, электронные ворота, камеры видеонаблюдения, золотые таблички с фамилиями хозяев. Здесь живёт элита, бизнесмены, люди из администрации городка. Наша семья не входит в их число, а земля, где стоит наш дом, досталась нам по наследству от маминых родителей. Они жили тут, когда это место было для людей, а не только для сливок общества.

Раньше, когда мои родители поженились и переехали сюда, здесь стоял старый дом на два этажа, но со временем вокруг начали строить замки, и отец тоже затеял ремонт, чтобы не быть белой вороной. Он тогда потратил очень много денег, но всё же скромный домик стал большим особняком. И теперь мы считаемся такой же элитой, как и наши соседи, только наши кошельки не такие толстые, как их.

У отца цветочный бизнес и бутики по всему краю. Они с мамой занялись выращиванием цветов ещё до моего рождения. Купили земли с хорошей почвой, построили теплицы, и вот уже больше двадцати лет наша семья продаёт цветочки.

Дядя Валера тормозит у высоких кованных ворот, бросив короткое «приехали», и, поблагодарив его, я выхожу из машины. Встав перед своим домом, я смотрю сквозь железные прутья на пустой двор. Вокруг подозрительно тихо, и меня накрывает какое-то плохое предчувствие. Если верить дяде, мама стабильна, но тогда зачем меня вызвали так срочно? И о чём хочет говорить папа?

Стоя у ворот, я ответов не получу, так что ввожу код на домофоне, раздаётся щелчок, оповещающий об открытии замков, и я толкаю железную калитку.

— Я дома, — кричу с порога в пустоту, но меня никто не встречает, хотя во дворе стоит машина отца.

Маминого автомобиля не заметила, раньше он был под навесом, но сейчас там ничего нет.

— Я в гостиной, дочь, — раздаётся папин голос, и, оставив сумку на полу, разуваюсь и ступаю к нему.

Нахожу родителя на диване, он смотрит в окно напротив, в одной руке у него круглый стакан с янтарной жидкостью, и это первое, что заставляет меня насторожиться. Отец никогда раньше не пил посреди дня, он вообще выпивал только по праздникам.

— Пап, что происходит? — севшим голосом спрашиваю и опускаюсь на другой диван с правой стороны. — Как мама?

— Пока никак, — горько усмехается и залпом опустошает бокал.

— Что? — слово срывается так тихо, что, возможно, он и не услышал.

— Маме требуется операция, срочно, дорого и не здесь, — проговаривает, продолжая смотреть в окно, словно… видеть меня не хочет. — У нас таких денег нет, — добавляет и сглатывает.

— Ты продал её машину, — не спрашиваю, озвучиваю внезапную догадку.

— Тех средств хватило на пару лекарств, они стоят бешеных денег, — пальцы, которые сжимают пустую стеклянную ёмкость, белеют. — Все свободные средства ушли на лечение, оплату палаты, врачей… — он замолкает и опускает голову.

— Что ты… что ты хочешь сказать? Мы дадим ей умереть?..

— Нет, конечно! — громко бросает и впервые смотрит на меня.

Глаза у него красные, под ними тёмные тени, щёки впалые… выглядит так, словно уже неделю сидит на этом диване без сна и еды.

— Таня и вы — моя жизнь, я лучше сам умру, чем дам ей уйти, — говорит обвинительным тоном, и, может, я бы возмутилась, но ему и так плохо.

— Но что нам делать? — спрашиваю, мысленно уже начиная искать решения.