Рональд Малфи – Кость бледная (страница 48)
Райерсон подошла к одному из садовых гномов лишь для того, чтобы убедиться: это вовсе не гном, а детская кукла, наполовину закопанная в землю, глаз на пластиковом черепе не было. Детектив огляделась в поисках сарая, но не нашла его. Она спрашивала себя, могла ли Гвендолин Робиан или даже полицейские уничтожить его после той истории. Но потом увидела, что с ним стало: деревянный настил с единственной нетронутой стеной, все еще возвышавшейся над ним, прятался в дальнем углу двора, среди переплетенных бурых виноградных лоз и остролиста. Часть досок была сложена у забора, остальные кучей громоздились на лужайке.
Джилл приблизилась к останкам сарая, почему-то стыдясь бросающихся в глаза следов, которые она оставляла на тонком покрывале снега. Обломки стены тоже покрывали граффити. Детектив разглядела тексты песен, примитивные картинки, грязные ругательства и даже разные символы, но ничего, что оставил бы Деннис Робиан. Это было дело рук тинэйджеров, которые приходили в местный дом с привидениями, чтобы пить пиво и рассказывать страшилки о психе, убившем своего сына. И точно, вокруг валялось несколько пустых пивных бутылок.
Ледяной ветер сдул волосы с ее глаз. Райерсон вздрогнула. Несмотря на кроличью лапку на цепочке ключей, она не была суеверной. И все же, стоя здесь, во дворе, она почувствовала, как холодные щупальца тревоги тянутся вверх по позвоночнику. Внезапно Джилл захотелось обратно домой, в постель. Она вернулась к фасаду дома. Пожилая женщина по-прежнему наблюдала за ней с противоположной стороны улицы – единственный сосед в поле зрения.
– Здравствуйте, – с улыбкой произнесла Райерсон, пересекая мостовую и поднимаясь по сланцевым ступеням, которые вели к участку женщины. – Меня зовут Джилл Райерсон, – она показала свой значок. – Я пытаюсь найти нынешний адрес Гвендолин Робиан.
– У нее какие-то неприятности? – спросила старушка.
Ее волосы, накрученные на бигуди, прятались под сеточкой для волос, а из-под пальто торчал халат в цветочек. Ноги в чулках были обуты в потрепанные тапочки.
– Нет, мэм. У меня кое-какая информация для нее, а я никак не могу с ней связаться, – Джилл бросила взгляд на разваливающийся дом через дорогу и придала своему лицу неодобрительное выражение. – Полагаю, здесь у меня мало шансов.
– Она уехала вскоре после того, как это случилось, – отозвалась женщина.
– Вы жили здесь тогда? Когда все произошло.
– Я тут всю жизнь прожила. Выросла в этом доме.
– А у вас есть новый адрес миссис Робиан?
– Это дети сделали, – сказала старуха. Она проследила за взглядом Райерсон и все еще продолжала смотреть на дом напротив. – Испортили частную собственность, я имею в виду.
– Просто ужасно.
– Начали еще до того, как бедняжка съехала.
– Неужели? – Джилл не слишком удивилась, скучающим подросткам не свойственно чувство сострадания.
– Скоро будет Хэллоуин, и они снова начнут устраивать свои полуночные вечеринки, – продолжала женщина. – Я все звоню в полицию, а никто проблему не решает.
– Как мы можем ее решить? – спросила Райерсон.
– Снесите этот дом, – ответила женщина, ее глаза – неприветливо-серые – сфокусировались на Джилл, молочно-белая пленка катаракты закрывала левый глаз. – Сравняйте его с землей. Это мерзость.
Райерсон могла лишь кивнуть.
Приезжать сюда было бессмысленно.
– Она уехала к брату, – сказала старуха.
– Да?
– У меня в доме записан адрес. Одну минуту.
Она развернулась и исчезла за мутным стеклом наружной двери. Пара глаз смотрела на Райерсон из-за стекла – черная кошка с кривым красным бантом на шее. Когда Джилл уставилась на нее, из мрака возникла вторая пара глаз и присоединилась к черной кошке. Этот кот был трехцветным. Они оба таращились на женщину через дверь. Следы лап штамповали стекло. Старуха вернулась, сжимая в артритной руке сложенный листок бумаги.
– Прошло почти десять лет. Не уверена, что она еще там. Мы обменивались рождественскими открытками, но несколько лет назад все прекратилось. Она сошла с ума, как вы, наверное, догадываетесь.
Райерсон взяла листок и положила в карман.
– Да, могу себе представить, – произнесла она и в последний раз взглянула на дом Робианов. – Я позвоню, посмотрим, может, кто-нибудь сумеет приехать и поставить знак «Посторонним вход запрещен». Если это поможет. И, возможно, кто-то сделает пару объездов в ночь на Хэллоуин.
– Дети все равно придут. Так всегда бывает. Некоторые из тех, кто постарше, помнят, как все это произошло. Их семьи знали Робианов. Это стало сказкой про одержимость дьяволом. Знаете, они рассказывают о нем страшилки. И не только дети – иногда об этом и в городе болтают. Но я жила здесь и видела, как он менялся. Милый ребенок, который перешел на темную сторону.
Райерсон нахмурилась:
– Вы говорите о Деннисе Робиане? Об отце?
– Нет, мэм, – ответила старуха, – я говорю о мальчике.
Детектив посмотрела вниз и увидела, что за стеклом появилась третья пара глаз – коричневый табби потягивался рядом с другими кошками. Он зевнул, словно лев, а затем уставился на нее с невозмутимым спокойствием.
– Не понимаю, – сказала Райерсон. – А что с мальчиком?
Старуха обхватила себя руками и задрожала.
– Это не то, о чем нам стоит разговаривать.
– Так дети рассказывают страшные истории о сыне? Не об отце?
– Не стоит нам это обсуждать, – повторила старуха, открыла дверь и вошла в дом, кошки под ее ногами не шелохнулись. – Хорошего дня, мисс Райерсон. Счастливого пути.
Наружная дверь закрылась, а за ней тяжело захлопнулась внутренняя – деревянная. Райерсон услышала, как повернулся замок. В окошке рядом с дверью отодвинулась легкая занавеска, и за стеклом появились три пары кошачьих глаз, глядевшие так, словно обвиняли Джилл в каком-то ужасном преступлении.
Уезжая из Чена-Хиллс, Райерсон чувствовала себя так, словно бежала от чего-то неназываемого.
28
Дневной свет хлынул артериальным кровотечением. Пол проснулся словно от пинка, его глаза широко распахнулись. Он был разбит, тело казалось скованным. Он вспотел под меховым одеялом, хотя подумал, что ночью жар у него, возможно, спал. И все-таки из носа текло, как из решета, а головная боль никуда не делась, хотя и ослабла, затаилась в задних рядах театра его черепа. Все тело саднило от синяков и ушибов. Но, по крайней мере, он смог сесть на кровати, и ему не казалось при этом, что планета пытается сбросить его в космос.
В хижине он был один. Огонь в пузатой печке сделался тускло-орнжевым, но яркие, словно расплавленное серебро, полосы дневного света пробивались между деревянными рейками противоположной стены.
Пол сосчитал про себя до десяти и сел на покрытых поролоном ящиках. Его ноги дрожали, и было ощущение, что колени могут отказать. Хуже всего было со ступнями. Они казались неуклюжими, тяжеловесными кирпичами, запеленатыми в шкуры, которые были привязаны к лодыжкам длинными кожаными тесемками. Левая ступня особенно болела, когда он надавливал на нее. Пол не мог сказать наверняка, хорошо это или плохо. По крайней мере хоть какая-то чувствительность сохранилась.
Пока он спал, к его импровизированной кровати подкатили чурбак. На нем стоял помятый чайник и жестяная кружка. Пол наполнил кружку водой, выпил ее в два жадных глотка, затем снова наполнил и повторил. Он встал и потянулся, чувствуя напряжение суставов и сухожилий, которое опускалось вниз по ногам. Как далеко он вчера забрел в лесу? Потом он сообразил, что это случилось не вчера, а две или три ночи назад. Так ведь? Он не мог вспомнить, что сказал ему Дэнни, и уж точно не мог полагаться на собственную память. «Меня как будто поезд сбил, – подумал он, и сразу следом: – Где я, черт возьми?»
Он попытался вспомнить, ответил ли Дэнни, когда они перебросились парой слов прошлой ночью, хоть на один его вопрос. Но все без толку. Пол даже не был уверен, что
Пол сделал шаг и поморщился. Левая ступня болела очень нехорошо, но, по крайней мере, хоть что-то в ней было. Правая совсем онемела, и ступать на нее было трудно. Ему вспомнился студент, у которого во время лекции затекла нога, и, когда занятие закончилось, парень встал и сразу же рухнул на пол. Его ступня неестественно вывернулась – перелом. Воспоминание заставило Пола быть осторожнее. Опираясь на ближайшие ящики, он проковылял по комнате, пытаясь получше разобраться в тревожных ощущениях в своих ступнях. Через несколько минут он почувствовал себя настолько уверенно, что добрался до дальнего угла хижины.
«Как же брат прожил здесь целый год?» У задней стенки хижины стоял деревянный стеллаж с покосившимися полками. Все они были забиты разными вещами без всякой системы – несколько банок с жидкостью для розжига рядом с треснувшей кофейной кружкой; катушки шпагата бок о бок с чем-то вроде транзисторного радиоприемника без лицевой панели; коробка оцинкованных гвоздей, и тут же банка кофе «Фолджер»; стаканы и аптечка первой помощи. Пол с тревогой отметил, что одна полка целиком отведена под боеприпасы. Он ничего не понимал в оружии, но, просто взглянув на коробки с патронами, мог сказать, что они были, по крайней мере, двух или трех типов – патроны для ружья, с которым Дэнни ходил прошлой ночью, и для шестизарядного револьвера, замеченного Полом на подушке рядом с клетчатым спальником.