Рональд Четвинд-Хейс – Элементал и другие рассказы (страница 15)

— Что!

— Подойди.

Она медленно подошла к нему, неохотно, но, возможно, с тайной, испуганной радостью, потому что разве он не был великолепен в гневе? И сильнейший голод смотрел из его горящих, покраснев­ших глаз.

— Что случилось? Зачем смотреть так...

Кости его правой руки обрушились на ее щеку, и она упала на пол, где лежала лицом вниз, ее голые плечи дрожали, когда она рыдала от боли и недо­умения.

Талия была стройной, спина изгибалась до белых плеч; выше была тонкая, прекрасная — о, такая прекрасная шея. Три рубца сочились кровью, стекающей по мягкому изгибу щеки. Его клыки вы­скользнули из десен и опустились на нижнюю губу. Он пускал слюни, наклоняясь к ней; он был голод­ным, приглашенным на банкет, когда эти пре­красные зубы — клыки — погрузились в мягкую белую шею.

Ее крики были музыкой, ее извивающееся тело, смертельная борьба законной жертвы — и ее кровь, дающий жизнь нектар. Она наполнила его рот, стекла по шее, наводнила его желудок, помча­лась по венам, и быстро превратилась в яростную, вечную жизнь. Она была прекрасной белой бутыл­кой, коробкой сока с шеей, похожей на соломинку, и он осушил ее до самой последней, ценной капли. Когда он наконец встал, тело было вялым, белее белого, кожаной сумкой, наполненной костями и обескровленным мясом.

Гурни Слейд поставил ногу на податливую спи­ну, сомкнул руки, теперь покрытые плотью, открыл рот и издал победоносный рев сытого вампира.

Он испытал раскаяние от насыщения.

— Я один.

Он перевернул тело на спину и содрогнулся от его ужасающей внешности. Лицо сжалось, глаза выступили, рот раскрылся. Он опечалился от того, что ему пришлось уничтожить такую красоту, но больше всего он скучал по ней.

Вскоре он встал, поднял безвольное тело и отнес его в сад. Он выкопал вторую могилу, и отдал труп голодной земле.

Ему было скучно.

Он бродил по пустым комнатам, ища развлече­ния. Его желудок бурлил; это был не просто намек на несварение, потому что его последний обед был богат, переполнен витаминами и протеинами, и сейчас, когда сильнейший голод исчез, он скучал по нему. Он был похож на мужчину, полностью удовлетворенного после полового акта. Все удо­вольствие ушло; но появилось легкое чувство вины, предположение, что он объелся. Он съел торт, а теперь хотел вернуть его, дополненный белой глазу­рью.

Часы в холле серебряным голосом пробили три. Гурни знал, благодаря своеобразному инстинкту, что время подходит к концу. Скоро солнце протянет золотые пальцы к лицу ночи, и задолго до того его прекрасное новое тело должно распасться, стать миллионом невидимых атомов, которые лягут словно серебряная пыль в темных углах — ожидая темноты, чтобы снова сплотиться.

Тень порхнула по полу. Просто полоса темноты, которую он бы не увидел вчера, но теперь его глаза отличались особенной чуткостью, и он знал, что Кэрон вернулась. Он взбежал по лестнице, пере­скакивая через две ступеньки, оживленный любо­вью, вожделением и циничным весельем. В спаль­не крошечное пятно тени порхнуло мимо зеркала на гардеробе, потом бросилось прямо ему в лицо. Он рассмеялся и мягко сказал:

— Не глупи. Создай себя, это твое посмертное право. Не трать энергию на порхание обезумевше­го мотылька. Ты меня слышишь? Успокойся.

После нескольких кругов по комнате пятнышко тени остановилось в пяти футах шести дюймах от пола, то есть на уровне носа Гурни, и между ним и зеркалом.

— Так-то лучше. А теперь сконцентрируйся. По­думай обо всех темных вещах. Купайся в темных водах полузабытых грехов; вспомни все поступки, которые почти забыла, потом позволь мыслям стать трубками, которые засасывают... Вот так. Господи, ты быстро усваиваешь, но, думаю, у женщин больше темных мыслей в головах.

Ее скелет сформировался очень легко; внутрен­ние органы заняли свое место, плоть покрыла кос­ти, и вскоре она была готова.

Кэрон сделала первый глубокий вдох, потом бы­стро вновь обрела язык.

— Ублюдок!

— Ну, ну, — он протестующе поднял руку, — ус­покойся...

Внезапно она разрыдалась, и он обнял прекрас­ное белое тело, и нежно поцеловал ее.

— Ну, ну. Все закончилось. Я так скучал по те­бе, мне было одиноко. Ужасное одиночество про­клятого.

— Зачем ты это сделал? — Она вытерла глаза тыльной стороной руки. — Зачем ты это сделал?

— Всякий пьет того, кого любит, — неправильно процитировал он. — Ты была рядом, я нуждался в тебе. Думаю, в глубине души я хотел, чтобы ты присоединилась ко мне.

— И мы больше никогда не расстанемся?

Он покачал головой.

— Никогда. Ночь будет принадлежать нам веч­но.

— И никаких кольев в сердце? Никаких поджо­гов?

Он рассмеялся.

— Это цивилизованная страна.

С дороги, граничащей с их садом, донеслось пе­ние. Голос взвился в поклонении Бахусу. Не мело­дичный голос — он был хриплым, неприятным уху — но глаза Кэрон заблестели от чудесной, прекрас­ной радости.

«Нелли Дин, о Нелли Дин.

Черт возьми, где ты была.»

— Путешественник возвращается домой на вол­нах вина, — мягко сказал Гурни.

— Я так голодна, — прошептала Кэрон.

— У тебя есть время перекусить, — заверил ее Гурни. — На твоем месте я бы не медлил.

— Думаешь, я буду?

Она на цыпочках подошла к двери, прекрасная лесная нимфа, ее глаза сияли девичьим предвку­шением. Она остановилась.

— Ты не пойдешь со мной?

— Спасибо, я ужинал.

Он ждал. Певец приблизился; его припев был данью плодородному воображению.

«О Нелли Дин, я пойду за тобой,

Если ты запрыгнешь на травянистый холм,

Я столкну тебя,

Потом я...»

— Ой, что за !

— А ! — кивнул Гурни. — Он увидел.

Пауза. Потом:

— Чтоб мне провалиться! В чем мать родила! Ну, иди сюда.

Его крик начался на высокой ноте, затем сме­нившись отвратительным бульканьем. Гурни лег на кровать и счастливо задумался о предстоящих го­дах. Конечно, их похоронят на погосте, но это бу­дет не важно, и кто-то другой будет жить в кот­тедже. Он надеялся, что это будет порядочная се­мья, большая семья, с которой они с Кэрон смогут поладить. Кто знает, со временем они могут по­строить процветающее сообщество.

Вернулась Кэрон, с кровавым ртом и влажными глазами; ее зубы казались красными жемчужина­ми.

— Я наелась до отвала, — призналась она.

— Ты выглядишь великолепно. Как Афродита, съевшая красный виноград.

— О, я испачкалась? Пожалуйста, не говори, что я испачкалась.

— Иди и умой лицо, — сказал он, — но поторо­пись. Скоро рассвет, и нам придется уйти.

Она вошла в ванную, и он услышал звук бегу­щей воды. Как ошибались старые сказки — будто бы вода могла не только очищать. Смыть следы греха, очистить лицо с красивыми, мягкими губа­ми, ласкать руки.

В его голове была музыка — пульсирующие ба­рабаны, сталкивающиеся тарелки, трепещущие скрипки — и он был богом плоти, высшим власте­лином крови, истинным королем ночи. Он встал и направлялся в ванную, когда Кэрон издала при­глушенный крик, и внезапно они оба стали атома­ми сознания, парящими по комнате.

Первые бледные пальцы рассвета проникли сквозь шторы, и снаружи, в саду, восходящее солнце улыбалось новорожденному дню. Тени мед­ленно отступили, словно ища защиты от несущего смерть света, в то время как лютик раскрыл свои желтые лепестки и возрадовался, что ночь мертва.

В саду, под ракитником, где тени все еще таи­лись не потревоженными, скворец выклевал изви­вающегося червя из свежезаполненной могилы.

Лабиринт

Они заблудились. Розмари поняла это и выска­залась, не экономя резких выражений. Брайан также не питал иллюзий относительно их положе­ния, однако все еще отказывался признать его без­выходным.

— Человек не может взять и заблудиться в Анг­лии, — заявил он. — Мы непременно выйдем на шоссе, если все время будем двигаться по прямой.