Рональд Четвинд-Хейс – Элементал и другие рассказы (страница 13)

Трубы разбухали, пульсировали, наполнялись сущностью; но он должен действовать аккуратно. Не терять головы, восстанавливаться медленно, ничего не забыть. Заложить основы.

В конце и начале были кости. Скелет.

Гурни Слейд смотрел, как возникает его скелет. Сначала — как едва видимый, слегка светящийся контур, потом — твердый, крепкий каркас сочлененных костей, дополненный черепом, позвоноч­ником, ключицами, лопатками, грудиной, ребрами, локтевыми костями, крестцом, тазом, бедренными костями, коленными чашечками, малоберцовыми костями, берцовыми костями и хрящами.

Теперь пусть заполнятся пустоты.

Масса серой материи завладела черепом; потом появились барабанные перепонки, сияющие глаз­ные яблоки, розовый язык, кровеносные сосуды, зубы, трахея, пищевая трубка — Гурни не помнил ее правильное название — нежные розовые легкие, темная коричневая печень, розовато-лиловое с белыми прожилками сердце, почки в сале, аккуратно скрученные витки кишок. Вскоре скелет Гурни был набит плотнее, чем чемодан отдыхающего, и он приготовился к финальному акту.

«Кожа. кожа. пусть будет кожа».

Скелет был покрыт дымкой; она быстро слилась в скользкую пасту, побежавшую во все стороны. Она пузырилась, кипела, прорастала грубыми ушами, влажным блестящим носом, потом она за­твердела и стала гладкой белой кожей. Лысый че­реп потемнел, когда появились космы рыжих во­лос; ресницы заявили о своем существовании, пя­тичасовая тень затуманила подбородок. Цвет ок­расил щеки, пухлые губы, и хорошо сложенный мо­лодой человек смотрел на свое тело с удовольстви­ем.

«Жизнь... пинта жизни в правильной мере».

Сердце уверенно забилось; кровь побежала по поющим венам; слух взорвался внезапным ревом — и он был закончен.

«Я сделал это».

Его голос звучал странно, но был знаком. Тело чувствовало себя великолепно; оно никогда не бы­ло так хорошо настроено, так свободно от боли. Но почему-то что-то казалось неправильным. Он по­ходил на человека, который продал дом и снова незаконно поселился в нем.

«Я жив»!

Но так ли это?

Он встал перед зеркалом у гардероба и глубоко вдохнул, потом выдохнул. Его грудь поднялась, по­том опустилась самым удовлетворительным образом. Он ударил себя по левому бедру одной из рас­чесок Кэрон, и был почти удивлен, когда удар об­жег кожу, и она порозовела.

«Я сделал это. но я не мог».

Эти противоречивые мысли сопровождали его до самой ванной и отказывались рассеиваться, даже когда он порезался во время бритья, и видел, как яркая красная кровь стекает по подбородку.

«Я знаю, как я сделал это, но не могу поверить в это».

Когда он лежал в ванной, о своем присутствии заявила более успокаивающая мысль.

«Может быть. может быть, я вообще не уми­рал».

Облегчение прорвалось, затопило его мозг, за­гнало тревогу в темный угол, где она ждала, когда волнение уляжется.

«Я никогда не умирал. Все это бессмысленные идеи. Чертово воображение разыгралось. Я, навер­ное, спятил, но я не умирал. Боже милостивый, я никогда не умирал».

Он надел свой лучший твидовый костюм, надел ботинки и завязывал галстук, когда еще одна мысль зашепталась в темных коридорах его мозга.

«Если ты не умирал, то в саду ничего не лежит».

Он схватил злую змею мысли и бросил ее в ме­шок забывчивости. Но она каким-то образом вы­бралась, и ее уже было не сдержать. Она возобно­вила свой непристойный шепот.

«Если нельзя доверять памяти, то где реаль­ность? Откажись от воспоминаний, сотри про­шлое, и ты мертв, потому что никогда не жил».

— Этого не было, — Гурни заговорил вслух. — Я жив. Как я могу лежать мертвым в саду и стоять в этой комнате, дышать, видеть и слышать?

«Тогда выйди и закопай свое прошлое в глубо­кой яме».

— Нет, если я выйду, это станет опровержением моего существования.

Он спустился в кухню и выключил плиту, потом открыл окно и заднюю дверь. Едкий дым выплыл наружу с угрюмой неохотой, в то время как прохладный вечерний воздух влетел внутрь, чтобы ласкать его разгоряченное лицо и липкие пальцы. Он открыл дверцу духовки и вытащил сгоревшую запеканку — черное в красную крапинку лицо, ко­торое слегка кипело, словно болото, перевариваю­щее последнюю жертву.

Сад звал его молчаливым, непреодолимым голо­сом. Призыв выйти и столкнуться с двуликой голо­вой правды был сродни призыву, который слышит человек на краю высокого здания. Прыжок — кратчайший путь вниз.

Он покачал головой и прошептал:

— Нет! — и вынул фонарик из кухонного шка­фа.

Он закричал:

— Я не пойду! — И зашаркал по садовой тро­пинке. Фонарик отбрасывал круг света, который метался по гладко подстриженному газону, пока­зывая четкие линии, отмечавшие путь газоноко­силки.

— Не туда... не туда...

Дикая надежда насмехалась над ним, и он знал, что позволяет лучу фонаря блуждать по садовой стене, отдельным клумбам — где угодно, кроме темного участка сразу за садовым сараем.

— Не туда. сон. безумие.

Он медленно пошел направо, пытаясь направ­лять луч света влево, но предательское запястье было не обмануть. Наконец то, что он не хотел ви­деть, оказалось на месте — подсвеченное, откры­тое в полном уродстве.

Он подошел к телу как кролик притягивается к змее. Медленно, дюйм за дюймом. И если бы это зависело от воли и силы, он бы развернулся и побежал обратно в темноту. Но его ноги двигались вперед беспощадно, и скоро, слишком скоро, он смотрел на чернолицее нечто, смотрящее в теперь закрытое облаками небо выпученными глазами. Зубы были обнажены в смертельной ухмылке; одна рука — черная — черная после внезапной смерти — все еще сжимала край рубашки, и ужас Гурни Слейда смешался с жалостью. Жалостью к ужа­сающему телу его бывшего «я».

«Она не должна это увидеть».

Он подошел к сараю и вытащил кирку и лопату.

Каждый человек должен закопать свое прошлое.

Кэрон пришла домой в десять тридцать.

Гурни слышал, как зарычала машина, когда она переключила передачу и завернула на подъездную дорожку. Шаги на гравии, скрип гаражной двери, ворчание двигателя, и задернутые шторы на миг сверкнули светом. Потом гаражные двери захлоп­нулись, шаги подошли к передней двери, ключ звякнул в замке, и она оказалась здесь — в холле.

— Гурни?

Ее голос был ясным, таким знакомым, но все же ему казалось, что он раздался из времени, которое давно прошло.

— Гурни, ты здесь, дорогой?

Она прижала свою прохладную щеку к его щеке и нежно обняла его.

— Извини. Я поздно, но маме было нехорошо, и я подумала, что лучше дождусь возвращения Мил­дред. Ты думал, что я никогда не вернусь?

— Красивые женщины всегда опаздывают, — сказал он.

— Льстец.

Она отпрянула и вошла в гостиную, снимая перчатки и пальто, потом поправила яркие рыже­ватые волосы, глядя в зеркало над камином.

— Боже, какая я растрепанная. Ужин сгорел?

— Ну... — начал он.

— Ты забыл, что нужно выключить духовку?

— Вроде того. забыл.

— Как ты мог! Черт побери! Честно, это уже слишком. Тебе нужно было всего лишь повернуть ручку. Черт! Мама была права: чем быстрее жен­щины научатся откладывать яйца, тем лучше.

Она вошла в кухню, и он услышал восклицания, звон посуды на столе, за которым почти тут же по­следовал тихий смех.

— Поговорим о сгоревшем жертвоприношении.

Он сел в кресло, закурил сигарету, сделал не­сколько затяжек, потом быстро потушил ее в пе­пельнице. Дым на вкус казался странно горше.

— Яйца и ветчина, — выкрикнул голос Кэрон, — это все, что у нас есть. Сварить яйцо-пашот или пожарить?

Гурни привиделись яйца, плавающие на растоп­ленном жире в сковородке; два глаза мертвеца. Он проглотил острую боль поднимающейся тошноты.

— Пашот.

— Хорошо, будут яйца-пашот и ветчина. Что ты делал, пока меня не было?

— Подстриг траву. Немного покопал.