Ромми Рей – Цыганка без корней. Можно забыть имя, но не можно забыть кровь (страница 6)

Маша смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Не из-за страха, а из-за внезапной, жгучей ясности. Она увидела в его глазах не злость, а животный, панический ужас. И поняла, что он не плохой. Он просто сломлен.

– Папа, – тихо сказала она, и это был первый раз, когда она осознанно назвала его так. – Не надо. Её голос прозвучал странно – глубже, взрослее. В нём была власть. Алексей на мгновение опешил и ослабил хватку. В этот момент в сенях раздался шорох, а потом тихий, но отчётливый стук в дверь. Все трое замолчали, застыв. Стук повторился – настойчиво и неторопливо. Маша медленно поднялась с кровати. Она знала, кто там. Она чувствовала это – холодное, безжалостное присутствие, давящее на сознание. – Не открывай! – взмолилась Марфа. Но Маша уже шла к двери. Её сердце бешено колотилось, но внутри воцарилась странная пустота, как перед грозой. Она потянула за щеколду. На пороге, залитый мраком наступающей ночи, стоял предводитель всадников. Его капюшон был сдвинут, и лунный свет выхватил из тьмы худое, аскетичное лицо с тонкими губами и мёртвыми, как у рыбы, глазами.

– Девочка, – произнёс он без всякого предисловия. Его голос был скрипучим, как труха. – Мы ищем одну… вещь. Ты поможешь нам её найти. Он протянул руку. На его ладони лежал тот самый старый медальон Лалы. Он был сломан пополам. Маша почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это был не просто вопрос. Это была ловушка. И она уже захлопнулась.

Воздух в сенях застыл, стал густым и тяжёлым, как сироп. Маша, не отрываясь, смотрела на сломанный медальон. В ушах у неё стоял не звон, а отчаянный, беззвучный крик – тот самый, что она услышала в своём видении. Она знала: Лала мертва. И её смерть была предупреждением. – Я… я не знаю, что это, – прошептала она, заставляя себя отвести взгляд от зловещего трофея в руке незнакомца. – Неправда, – парировал он, и его тонкие губы растянулись в подобие улыбки.

– Ты знаешь. Она тебе его отдала. Она умерла, чтобы ты жила. Глупая жертва. Мы всё равно нашли тебя. Из-за спины Маши раздался рёв. Алексей, забыв про страх, рванулся вперёд, отталкивая дочь в сторону, к Марфе. – Пошёл вон из моего дома! – закричал он, сжимая кулаки. – Слышишь! Убирайся!

Всадник даже не пошевелился. Его мёртвые глаза медленно перевели взгляд с Маши на Алексея.

– Старик, ты вмешиваешься в дела, которые тебя не касаются. Она не твоя кровь. Отдай её, и твой дом останется в покое. – Она моя дочь! – взревел Алексей. В его глазах бушевала смесь ярости и отчаяния. – Дочь? – всадник фыркнул. – Она – вещь. Ошибка, которую нужно исправить. Последняя искра, которую нужно затоптать. Он сделал шаг вперёд, переступая порог. Алексей отступил на шаг, но не ушёл с дороги. Марфа, рыдая, прижала Машу к себе, пытаясь заслонить её собой. – Не трогай их! – прорычал Алексей. – Я не собираюсь, – холодно ответил всадник. – Мне нужна только девочка. Его рука в кожаной перчатке молниеносно метнулась вперёд, чтобы схватить Машу. Но Алексей, движимый инстинктом защитника, бросился на него, сбивая с ног.

На мгновение в сенях воцарился хаос. Марфа оттащила Машу в угол, прикрывая её своим телом. Алексей и незнакомец, грузно рухнув на пол, боролись в тесном пространстве. Старый дровосек был силён, но всадник двигался с змеиной ловкостью. Раздался глухой удар, и Алексей застонал, отпустив его. Всадник поднялся, отряхнулся.

Его лицо оставалось невозмутимым. Он снова посмотрел на Машу. – Идём. Не заставляй меня причинять им боль. Маша стояла, прижавшись к Марфе. Весь её мир сузился до этого темного коридора, до хрипа Алексея на полу, до запаха страха и пыли. Но внутри неё, сквозь страх, пробивалось что-то иное. Холодная, как сталь, ярость. Эти люди убили её родителей. Убили Лалу. Теперь они пришли за ней и грозили её приёмной семье. Она выскользнула из объятий Марфы и сделала шаг вперёд. Её глаза, казалось, вспыхнули в полумраке.

– Тронешь их – и ты никогда не получишь то, что хочешь, – сказала она, и её голос прозвучал так, словно в нём говорили десятки чужих голосов сразу. В нём были отзвуки ветра над степью, треск костра и шепот древних молитв. Всадник впервые за всё время выглядел удивлённым. Он замер, изучая её. – Так… Она уже говорит с тобой, – прошептал он с каким-то болезненным любопытством. – Наследие просыпается. Интересно. – Уйди, – приказала Маша, чувствуя, как неведомая сила пульсирует в её жилах. Она не знала, что это, но могла ощущать её – тёплую и громадную, как спящий вулкан. Внезапно снаружи, со стороны деревни, раздался пронзительный свист. Затем второй, третий. Сигнал. Всадник нахмурился. Его спокойствие наконец поколебалось. Он бросил на Машу долгий, испепеляющий взгляд.

– Это не конец, девочка. Мы вернёмся. Ты не сможешь прятаться вечно. Он резко развернулся и вышел из дома, растворившись в ночи так же бесшумно, как и появился. Маша стояла, дрожа, пока снаружи не стих стук копыт, удалявшихся галопом. Потом она бросилась к Алексею. Он сидел, прислонившись к стене, и держался за бок. Из разбитой губы текла кровь.

– Папа… – Ничего, дочка, – хрипло проговорил он, глядя на неё совсем другими глазами – в которых теперь был не страх, а гордость и боль. – Ничего… Отобьёмся…

Марфа, плача, принесла воды и тряпку. Они помогли Алексею добраться до лавки. В избе воцарилась зыбкая, хрупкая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Алексея. Угроза отступила, но не исчезла. Она витала в воздухе, как запах гари после пожара. Маша подошла к окну и отодвинула ставень.

Деревня спала, ничего не зная. Но она-то знала. Бежать было некуда. Оставалось только одно – встретить свою судьбу лицом к лицу. Она сжала в кулаке воображаемый медальон, чувствуя, как древняя сила её рода, наконец, полностью проснулась в ней, готовая к бою. Она больше не была Машей Орловой. Она была Зарой. И она была готова постоять за себя и за тех, кого любила.

ДОРОГА В ТУМАН

Три дня в доме Орловых царила гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Алексея. Сломанное ребро и ушибы заживали медленно, но боль в его глазах утихала быстрее. Страх перед неведомым сменился яростной, почти звериной решимостью защитить свою семью. Их семью – теперь он понимал это окончательно.

На четвертый день, когда Марфа меняла ему повязку, он неожиданно взял её за руку. – Собирай узелки, Марфа. Ночью уходим. Марфа замерла с мокрой тряпкой в руке. – Куда? Алексей, да он нас везде найдёт! – В Питер, – твёрдо сказал Алексей. – В столицу. Там людей – как звёзд на небе. Затеряемся. В такой толще иголку не сыщешь.

Он повернулся к Маше, которая молча сидела на лавке, уставившись в стену. Её взгляд был отрешенным – она снова была где-то далеко, в мире видений. – Слышишь, дочка? Увезём тебя. Спрячем. Маша медленно перевела на него взгляд. В её тёмных глазах плескалась целая буря. – Они везде найдут. Они идут по следу… не по земле, а по… – она ткнула пальцем себе в висок. – По этому. – А мы этот след запутаем! – с жаром проговорил Алексей. – В городе шум, грохот, чужие мысли, чужие жизни! Может, там твой… дар… и не так виден будет. В его словах была своя, мужицкая логика.

Большой город представлялся ему не просто скоплением людей, а живым, шумным чудовищем, которое может поглотить и скрыть любую тайну. Марфа, всегда полагавшаяся на мужа, впервые заколебалась. – Алексей… Денег? А жить как? – Деньги есть, – он кивнул в сторону закопчённой матицы, где хранился их небогатый запас. – Хватит доехать и первое время продержаться. Я силён ещё, работу найду. Столяром, грузчиком – не важно. А ты… ты швеёй. У тебя руки золотые.

Решение было принято. В ту же ночь, не зажигая огня, они начали собираться. Немного одежды, краюха хлеба, горсть соли, завёрнутая в тряпицу, и все их скромные сбережения. Алексей достал из тайника старый, пожелтевший паспорт – свою гордость, полученную ещё после отмены крепостного права. Для Марфы и Маши таких документов не было, но Алексей надеялся, что в суматохе большого города на это не посмотрят.

Перед рассветом они вышли из избы. Алексей, превозмогая боль, нёс самый тяжёлый узел. Марфа, всхлипывая, обернулась посмотреть на свой дом, на огород, на покосившийся забор. Она прощалась не с местом, а с целой жизнью.

Маша стояла неподвижно, глядя на тёмный лес. Она чувствовала его. Того всадника. Он был далеко, но его внимание, холодное и пристальное, будто игла компаса, медленно поворачивалось в их сторону. Они уходили вовремя.

– Идём, – тихо сказала она, поворачиваясь к приёмным родителям. – Он близко. Её слова заставили их вздрогнуть и придали новые силы. Они быстро зашагали прочь от деревни, не по большой дороге, а по проселочным тропам, известным только Алексею. Их путь лежал к дальнему хутору, откуда раз в неделю ходил обоз в уездный город.

Дорога была трудной. Алексей кряхтел и часто останавливался, чтобы перевести дух. Марфа поддерживала его. Маша шла впереди, её юный, острый слух улавливал каждый шорох, а внутреннее зрение пыталось пронзить утренний туман в поисках опасности. Через несколько часов они вышли на опушку. Внизу, у реки, виднелись огоньки того самого хутора.

– Обождите тут, – прошептал Алексей. – Я разузнаю про обоз. Он ушёл, скрывшись в предрассветной мгле. Марфа и Маша присели под раскидистой елью. Марфа пыталась молиться, но слова путались. Маша же закрыла глаза, и перед ней поплыли образы. Огни. Мириады огней, отражающихся в чёрной воде. Высокие дома, похожие на каменные утёсы. Грохот колёс по булыжнику. И запах… Запах дыма, угля и чужих духов. Это был Санкт-Петербург. Он ждал её. Город-исполин, город-лабиринт. И тут же, за этим образом, возник другой. Тот самый всадник. Он стоял на краю сожжённого табора, и в его руке догорал клочок яркой ткани – часть платья Лалы. Он поднял голову, и его мёртвые глаза уставились прямо на Машу, будто видя её через сотни вёрст.