Роман Злотников – Царь Федор. Трилогия (страница 184)

Я удивленно качнул головой. Вот уж не замечал за собой такого…

— Как съездил? — спросила Машка.

Я задумался. А действительно — как? Вроде ничего нового-то не узнал. Обо всем этом мы с отцом Никифором уже переговорили. И старец Касиан мне ничего совсем уж незнаемого не поведал. Но вот как-то оно в голове после этой поездочки все сложилось и по полочкам разложилось. И я многое понял про себя и про этот мир. Ведь что такое религия? Прежде всего это некая технология спасения! А что такое спасение? Нет, ну когда дело касается чьей-нибудь тушки, тут все понятно — не дать ей, родимой, сдохнуть. Из проруби там вытащить, из искореженной в аварии машины выколупнуть, из инсульта вытянуть, но вот только ли мы — тушка? Нет ведь! Даже в том покинутом мною времени уже было ясно, что есть что-то еще. Как ты это ни назови. Тонкими ли полями, электромагнитными ли излучениями малой интенсивности или просто душой. И многие, даже далекие от религии люди считали, что со смертью вот это все не развеивается. А переходит в некое всеобщее информационное поле или просто летит себе от Земли, постепенно затухая, в открытый космос, как обычное излучение, или там принимается неким иным мозгом, как некий информационный посыл. Да и то, что произошло со мной, также говорит о том, что кроме мясной тушки есть и что-то еще. Что-то цельное, что и делает нас самими собой и что можно оторвать от одной тушки и поместить в другую… Так, блин, товарищи ученые, религия-то об этом говорит уже тысячи лет! Более того, не только говорит, но и предлагает технологию сохранения, то есть — следите за губами — спасения этого чего-то, в религиозном дискурсе именуемого душой. Верите вы в то, что это эффективная технология, или нет — другой вопрос. Но она предлагается, и за тысячелетия существования христианства число уверовавших в нее, то есть считающих, что она эффективна, исчисляется миллиардами. Что — их обманули? Всех? В том числе и тех же Эйнштейна, Планка, Павлова, Войно-Ясенецкого и других очень, знаете ли, продвинутых ученых? Не смешите меня! Ну а если — да, то срочно сообщите мне адрес того учебного заведения, в котором готовят священников, способных задурить голову таким людям…

И, насколько я разобрался, заключается эта технология не просто в тупом следовании неким правилам и ритуалам, ну там не жрать мяса в пост, ходить когда положено в церковь, причем в соответствующей одежке, свечки ставить к определенным иконам, за чем так ревностно любят следить разные околоцерковные бабульки… Нет, все это всего лишь этакое железо, в лучшем случае помогающее исполнить главное. Ну как спортсмену тренажеры, штанги и гантели лишь помогают добиться результата, стать первым. Или не помогают. Потому что главное — не в этом. А в создании, выращивании внутри себя чего-то такого, что становится вечным. Некой целостности, которая в случае ее обретения получает возможность жить дальше. Целостности неощутимой, как, скажем, неощутимо для нас электромагнитное излучение или та же гравитация, но проявляемой в этом тварном мире. Через поступки, мысли, предпочтения, так же как та же гравитация проявляется синяком на бедре при падении. Через поступки, которые ты совершаешь не потому, что кто-то и как-то тебя заставил, или потому, что страшишься милиции, или порицания околоцерковных бабушек, или бандитов, суда, налоговой и так далее, а потому, что эта самая уже сформировавшаяся ну или активно формирующаяся внутри тебя целостность делает для тебя просто невозможным поступать по-другому. Так, как ты еще так недавно поступал… Ну как человеку, научившемуся ходить, как-то уже не приходит в голову, что вполне можно продолжать ползать — по лестнице, по тротуару, по эскалатору метро. И не оттого, что это так уж невозможно, просто теперь идти — легче и естественнее…

А окончательная предопределенность наступает либо тогда, когда ты сумеешь сформировать эту новую целостность, каковую человек способен сформировать только сам, лично, решив для себя, что он будет это делать, потому как если она сформирована — то ничего уже не страшно! Потому что смерти нет, а страдания — всего лишь эпизод, миг, как бы долго они ни длились. Ну по сравнению с вечностью-то… Либо в момент смерти. Потому что отведенное тебе время кончилось, а ты его позорно прое… кхм, профукал, не успел — не спасся. А то, что от тебя останется, — сгниет и будет сожрано червями. Что ж, значит, вечность, тысячелетия — не для тебя, зато лет шестьдесят ты, возможно, провел очень бравурно… или не очень.

— Нормально, — отозвался я. — А как ты тут без меня?

— Да уж как-то, — отмахнулась Машка. И после короткой паузы сообщила: — Племянник письмо прислал.

— Тебе?! — изумился я. О каком племяннике речь, у меня сомнений не было.

Она кивнула.

— Да… Он почему-то посчитал, что именно я воздействовала на тебя в том, что ты так благожелательно к нему отнесся. И очень благодарил. — Она вздохнула. — Бедный мальчик, как ему теперь тяжело без Мазарини…

Я усмехнулся.

— Не беспокойся, милая, он будет великим королем, которого оценит Франция… Но ты же мне не обо всем рассказала. Что он еще хочет?

Машка ласково потрепала мои волосы:

— Да так… прощупывает почву насчет брачного союза между своими будущими детьми и Ванькиными. Страшно жаждет с нами породниться.

Я нахмурился. Это чтобы моих потомков потом на Гревской площади с помощью гильотины головы лишали? Да вот уж хрен!

— Не согласишься? — поняла Машка.

— Нет, — решительно отозвался я.

Незачем детей в этот гадючник отправлять. Нет, при Машкином племяннике-то все еще будет более-менее, хотя начнется именно с него. Король-солнце заразит дворянство таким высокомерием по отношению к собственному народу и ощущением вседозволенности и нигилизма, что это ничем, кроме гильотин на Гревской площади, кончиться и не могло. А как иначе, если место веры, верности и любви занимают эстетизм, равнодушие и похоть? Я вон и в своем времени встречал людей… да нет, блин, не людей, людеобразных, которые заявляли во всеуслышание, что им кажется более привлекательной эстетика сатанизма. Мол, они на самом деле ни во что не верят, но вот эстетика — это да, это круто…

И ведь они как раз из той самой околоартистической «элиты» были. Из всяких там актеротелеперфомансомоделетусовок. Я-то туда заглядывал только, так сказать, «на пастбище», телку какую приглядеть, а ведь многие из вполне толковых людей там действительно паслись. Похрумкивая. Да еще заглядывали в рот всем этим людеобразным, считая, что, мол, вот это и есть жизнь. И вот, мол, люди как живут — по полной, в вихре страстей, свободно, отринув всякие запреты. Ничего недозволенного для них нет! Вау!

Причем больше всего меня бесило то, что эти придурки даже не пытались ни в чем разобраться. А просто так втянули глазами, лизнули языком, и все — супер, мол, подходящая эстетика. И так и живут «по полной», либо «не заморачиваясь» и «не напрягаясь»… Ну подумали бы своей башкой, что если нечто существует уже пару тысячелетий, то оно как минимум заслуживает, чтобы во всем этом хотя бы попытаться разобраться. Не хочешь сам — найди не вызывающего у тебя отвращения священника или хотя бы просто верующего человека и попытайся поговорить с ним. Хоть парой слов перекинься. А то получается, что ты совершенно точно знаешь (хотя, может, и не задумываешься об этом), что тебе шагать в пропасть, а рядом находится нечто, что может быть парашютом или там планером. Но ты вместо пусть даже не освоения приемов управления этим планером, а хотя бы попытки лишь подумать над тем, что тебе предстоит и как оно там все будет, с воодушевлением рассуждаешь, как эстетично или там готично будет смотреться, если крылья планера раскрасить черным, а на фюзеляже намалевать череп. Либо просто лежишь в тенечке под крылом с пивом и балдеешь. Мол, чего дергаться, самолет — выдумки, у человека нет крыльев, поэтому полет невозможен априори, да и вообще неба нет, потому что вот конкретно мне из-под крыла планера его не видно. Поэтому не хрен забивать голову, живи здесь и сейчас, под крылом. А пропасть — да хрен с ней, все там будем…

В этот момент в дверь постучали. Машка вздохнула:

— Ну вот, опять твои ближники понабежали. Только приехал…

Я усмехнулся. Ну да что ж тут поделать. Это токмо женщина родами спасется, да монах — молитвой, а у нас, государей, свое тягло.

Вечер пролетел быстро. В принципе за полторы недели моего отсутствия ничего экстраординарного не случилось. Да и просто неприятного тоже. Дороги строились, корабли плавали, деньги чеканились, хотя их, как обычно, сильно не хватало, и так далее. Последним ко мне забежал Федька. Он только что окончил военно-морское училище и гостил дома перед отбытием в Усть-Амурск. В день отъезда я собирался вручить ему заготовленную мною карту. До того момента, как он начнет полностью рулить Дальневосточной эскадрой (флот, как высшая военно-морская структура, у нас пока существовал только на Балтике и на Севере), было еще года четыре-пять. Но я уже готовился к этому времени. Верфи Усть-Амурска были расширены, деньги на увеличение Дальневосточной эскадры — запланированы, да и программа переселения людей на Дальний Восток также развернулась в полную силу. В Прибалтику уже было переселено запланированное количество народа, и более переселять не будем. Пусть так плодятся. А сейчас поток, достигнувший цифры в восемьдесят тысяч человек ежегодно, был перенацелен в Приамурье и далее. К тому моменту как Федька приступит к своим географическим открытиям, мы будем обладать, во-первых, самым значительным и мощным на Дальнем Востоке флотом и, во-вторых, значительным пулом населения. Да и хорошо. Потому что открыть — мало. Эвон, насколько я помню, Австралию-то открыли голландцы, а заселили — англичане. Так что все, что Федька откроет, надобно сразу же заселять. На Аляску тысяч бы десять переселить для начала, а в Калифорнию и Австралию тысяч по сто. Ну и в Порт-Лабушкин, коий на южной оконечности Африканского континента сейчас строился, столько же. Впрочем, там уже обживались около восьми тысяч человек, и людишки еще ехали. Он располагался аккурат там, где в мое время находился известный любому яхтсмену город и порт Дурбан. А развитие колонии я планировал на северо-запад. Как раз в сторону, где был заложен Йоханнесбург…