Роман Злотников – Царь Федор. Трилогия (страница 183)

Карета свернула к Кремлю и въехала в ворота. Дробный грохот копыт коней конвоя сместился с боков кареты назад. Еще минута, и карета остановилась. Я облегченно вздохнул и начал выбираться из-под пледа. Ну наконец-то дома.

Эта поездка на богомолье вытрясла из меня всю душу. Но не совершить ее я не мог. Потому что вследствие то ли накопленной годами жизни мудрости, то ли развивающегося старческого маразма стал много задумываться о том, что там, за пределами. После жизни. В том времени, которое я покинул, об этом говорилось и писалось много. По большей части откровенной околонаучной чуши. Но после стольких лет здесь я начал относиться к науке как таковой очень скептически. Здесь же тоже были ученые, причем гениальные, куда там нашим, уже во многом ставшим приложением ко всяким там синхрофазотронам, электронным микроскопам и адронным коллайдерам. Эти же с помощью самых примитивных приборов и силы собственного разума вычисляли такие глубинные закономерности, что можно было диву даваться. Но я-то знал, что ныне кажущиеся столь стройными и логичными научные воззрения лет через пятьдесят будут опровергнуты и заменены другими, еще через пятьдесят — следующими, а потом еще одними. Причем все они отчего-то в момент своего господства считались абсолютной истиной.

Религия же таких многоколенчатых вывертов за свою историю не допускала. Результаты исканий ведущих богословов, скажем, того же Иоанна Дамаскина, Максима Исповедника, Иоанна Златоуста и других, и сейчас, спустя сотни, а то и тысячи лет с того момента, когда они были озвучены, и даже в покинутом мною будущем все равно являлись частью некой всеобщей христианской истины. А большинство представлений о некой религиозной дремучести являются общественным мифом, использующим в качестве персонажа этакого гротескного попа типа героя пушкинской сказки о попе и его работнике Балде. Впрочем, в жизни таковые, конечно, встречаются. Даже и в покинутом мною времени. Хотя, судя по всему, основное гнездовье таковых все-таки не в православии, а в протестантизме, в коем предпочитают читать и понимать Библию тупо и прямо. Например, в покинутом мною времени я слышал, что в США существовала некая особая организация пилотов из прямолинейных протестантов, члены которой были уверены, что вследствие их прямого и непоколебимо тупого следования всем, даже малейшим предписаниям, изложенным в «инструкции по вознесению на небо», сиречь Библии, они ну точно будут вознесены на небо, причем вживую. Более того, члены этой организации не только были уверены в этом, но и ждали вознесения буквально со дня на день. Поэтому основной целью этой организации был контроль за тем, чтобы два пилота — члена этой организации даже случайно не попали на один рейс. Мол, а вдруг вознесение на небо состоится именно в тот момент, когда они будут в полете? Кто же тогда посадит самолет, коий пилотировали два вознесшихся пилота?..

В православии, как самой древней и много познавшей и пережившей ветви христианства, этих глупостей практически не было. А когда я в беседе с отцом Никифором заикнулся о слишком уж примитивной картине мира, сложившейся в христианстве, он лишь спокойно улыбнулся.

Спросите, почему я завел такой разговор именно с ним, а не, скажем, с патриархом? Просто отец Никифор был настоятелем Заиконоспасского монастыря, считавшегося как бы кузницей кадров для всех монастырей «особливого списка», число коих уже изрядно увеличилось, а наиболее продвинутые богословы были сосредоточены именно в них. Он занял этот пост после кончины отца Григория, о коем я искренне скорбел. Ох и долгонько ж живу. Стольких уже похоронил… Монастыри же «особливого списка» в свою очередь являлись кузницей кадров богословов, проповедников и полемистов для всей православной церкви. Кроме того, и сам отец Никифор считался одним из наиболее выдающихся православных богословов нашего времени. Еще молодым монахом он прошел с нашей с патриархом Игнатием подачи стажировку в греческих монастырях, а затем много беседовал с буддистскими монахами, которые пришли тогда из Китая, и совершил поездку в Западную Европу, в Кельн, Рим, Венецию, Бари и другие религиозные центры. Ну а кроме того, он являлся профессором Московского университета и главой его кафедры богословия, и большинство ученых, работавших в этом университете, относились к нему с огромным уважением. Даже сам Декарт уже через полгода после назначения отца Никифора на этот пост начал почтительно здороваться с ним, отдавая должное уму и отточенной логике этого человека. И, похоже, отец Никифор был одним из очень немногих людей, к кому этот несомненно великий ученый, но человек с совершенно несносным характером (а что вы хотели от создателя метода радикального сомнения) испытывал искреннее уважение. Даже у меня отношения с этим французом не сложились…

Так вот, улыбнувшись, отец Никифор сказал:

— Ты неправ, государь. Это не христианская картина мира. Христианство вообще не об этом.

Я слегка удивился. Как это? Всем же известно, что церковь настаивает, что земля плоская, накрыта твердым куполом неба, ну и так далее…

Отец Никифор покачал головой.

— Это вовсе не воззрения церкви. Христианство вообще не говорит об этом. Наоборот, это — научная картина мира, созданная величайшими умами человечества и общепринятая всем ученым миром того времени, когда люди получили откровение от Спасителя. И все.

— Но… — помнится, озадаченно проблеял я, — а как же костры? Да и нашего старину Галилея эвон как затравили. И именно церковь, причем христианская…

— Пусть их, — махнул рукой отец Никифор. — Латиняне и так присвоили себе многое, чем церковь заниматься не должна. Папа — светский владыка. Пристало ли это церкви? Многие князья церкви в Германии так же правят людьми, избирают императора, содержат и предводительствуют армиями… Все это гордыня людская. Какое это имеет отношение к христианству? Христианство — сокровенное знание только об одном, о спасении души. Все остальное — от мира сего. А значит — неважно.

— Но… а как же откровения о создании мира за семь дней? — слегка поерничал я. — Ветхий Завет как-никак?

Отец Никифор посмотрел на меня осуждающе.

— Государь, ты же сам изведал откровения. Неужто тебе в них все было так уж понятно? Человек слаб и невежественен. И познать божественную истину в полном объеме ему не дано. Потому он воспринимает посланное ему откровение через искажающую призму своего собственного опыта. Что такое день? Срок, когда солнце встает на востоке и заходит на западе. И ныне брат во Христе Николай Коперник[28] доказал, что сие происходит вследствие оборота Земли вокруг своей оси. День Земли таков. Но сколько длится день Солнца? Или день Вселенной? И какой из дней имел в виду Господь, осеняя откровением услышавшего его?

Я задумался. А ведь действительно… Люди все воспринимают через, как очень точно сказал отец Никифор, искажающую призму собственного опыта. Помнится, я где-то читал, что когда те же дикие горцы Кавказа, солидные мужики, смелые, много повидавшие, прожившие жизнь отцы семейств, впервые увидели автомобиль, то первым делом попытались исподтишка «прикормить» незнакомое животное свежим сеном. А охотники, кажется, из австралийских аборигенов, ну или еще какого племени, храбро атаковали технику копьями в фары. Их жизненный опыт утверждал, что атака в глаза — смертельна для любого существа, потому как глаз располагается в отверстиях черепа, даже если он сам и очень прочен, и что глаза очень недалеко до мозга… И с какого это чуда люди чуть ли не бронзового века (или когда там было написано Бытие?) сумеют верно интерпретировать обрушившееся на них сокровенное знание?

Отец Никифор несколько снисходительно наблюдал за моими потугами разобраться во всех этих логических построениях, кои явно были написаны у меня на лице. А затем завершил нашу беседу предложением:

— Коль когда пожелаешь поговорить об этом со мной — зови, государь, приду безотлагательно.

С этого момента и начались мои теперь уже религиозные искания…

Я выбрался из кареты. Стоявший рядом капрал царева ветеранского полка ловко поддержал меня за локоть и тут же вытянулся во фрунт. Судя по всему, ему было где-то около сорока пяти. Верно, с Польской войны воевать начал. Ох какой же он еще молодой-то…

Машка появилась, когда я уже добрался до моих палат. Я как раз уселся в кресло, стоявшее рядом с протопленной печкой, и вытянул ноги к теплому печному боку, когда она быстрым шагом вошла в горницу. Тихо подойдя ко мне сзади, она обвила руками мою шею и, прижавшись подбородком к моей макушке, замерла. Я тоже замер, испугавшись разорвать это внезапно возникшее ощущение полного единения душ, каковое бывает у не только любящих друг друга, но еще и много проживших и переживших вместе людей.

— Вернулся… — спустя некоторое время прошептала Машка, выпрямившись, обошла кресло и требовательно уставилась мне в глаза. — Колено как, болело?

— Так я тебе и сказал, — ухмыльнулся я.

Она облегченно рассмеялась.

— Ну раз шутишь — значит, Бог миловал. Ты сейчас злишься, только когда у тебя что-то болит… ну как раньше, когда есть хотел.

— То есть? — не понял я.

— А, — махнула рукой Машка, — все вы, мужики, такие. Что ты, что твои сыновья. Если начинаете зазря лаяться — значит, жрать хотите. А как пузо набьете, так сразу добреете. Я уж Катеньке об этом ведала.