Роман Злотников – Тайны митрополита (страница 43)

Не дожидаясь, чем закончится это представление, Булыцкий ринулся вперед и, тут же сиганув в яму, остолбенело замер. В углу, повалившись на бок, тюфяком валялся на холодном полу посеревший парень. Выпученные глаза, раскрытый, почему-то перепачканный грязью рот, перекошенный гримасой ужаса. От шеи к выпирающему из стены суку была протянута веревка, на которой и удавился горемыка. Беглого осмотра хватило, чтобы понять: парень мертв, и пытаться его спасти – дело бесполезное. Вздрогнув, Николай Сергеевич поторопился отвернуться.

– Князя кличьте, вороны, – добавив пару смачных матерков, прикрикнул на оторопевших стражников. – Руку дай, – уже к Миловану обратился он.

– Подходил кто? – тяжко обмерив взглядом самого старшего из служилых, проронил Милован.

– Не было никого. Мы только. Он все кричал, молитвы пел да бесновался, а потом и рычать, как зверь дикий, начал да потом и стихомирился, – разводя руками, оправдывался тот. – Заснул, думали, уже.

– Заснул, – раздосадованно передразнил его Булыцкий. – Сам-то в порубе небось и не сидел?

– Бог миловал, – испуганно перекрестился мужик.

– Ну, вот, подойдет князь, и попробуешь, – кулаком погрозился пенсионер.

– Помилуй! Не губи! – бухнулся на колени стражник. – Ведать ведь не ведали, что так оно все.

– Удавился, князь, – увидав решительно шагающего Дмитрия Ивановича, кивнул на тело Милован.

– У, шельмы! – локтем замахнулся на выставленных в охрану Московский князь. – Куда глядели!? – и, не дожидаясь ответа, он посмотрел на тело.

Не дожидаясь дальнейших распоряжений, опростоволосившиеся стражники быстро раскидали настил из бревен да от костра головешек пару поднесли, так, чтобы все в деталях видать было. Подавив приступ отвращения, Булыцкий подошел к краю ямы. Только теперь, сверху, понял он, что веревкой для самоубийцы послужил скорей всего его же собственный кушак. Сук, торчавший из стены, тоже не случайным был. То обезумевший Тимоха, руками да зубами работая, буквально выгрыз из стены какую-то там не то ветку, не то корень, за который и привязал конец кушака. Далее, встав на колени, всем весом навалился, стягивая петлю.

– Тьфу ты, – зло сплюнул Милован.

– Дьякона кликните. Снимут пусть, да в ров, – нахмурившись, зло бросил Дмитрий Иванович.

– Стой! – всполошился Николай Сергеевич. – А ну-ка глянь: крест на месте али как? – ткнул он пальцем в одного из стражников. Тот было поморщился, но, напоровшись на тяжкий взгляд князя, поспешил спуститься в яму.

– На месте! – рывком разодрав зипун с рубахой, крикнул тот.

– Сколько же вас есть-то? – призадумался трудовик.

– Князь, дозволь напомнить, – словно проснулся Милован. – Тимоха где был, пока я за Николой ходил?

– У дьякона и спросишь!

– Спрошу, конечно, – согласился лихой. – А ты прикажи, вон, – кивнул бородач в попритихших стражников, – этим. Пусть поспрошают. Оно не лишним будет, – Донской кивнул в знак согласия.

– Ну, – оскалившись, Милован поглядел на притихших мужиков. – Слыхали? – Те понуро кивнули головами. – Чего стоите?

– Отмаялся твой ключник, – бросив взгляд на подоспевшего Феофана, поморщился князь. – Мало того, что смертоубийства грех на душе, так и на себя руки наложить посмел.

– Отмаялся, – облегченно вздохнул дьякон.

– В ров его! – резко развернувшись, Дмитрий Иванович ушел прочь.

– Пошли, – тронув за локоть товарища, позвал бывший лихой.

Весть о безумии и самоубийстве всколыхнула Москву; молодой парень, еще и облаченный в рясу, и вдруг – на тебе! Душегуб и грешник великий. Несколько дней потревоженным ульем гудела столица; ошарашившая всех весть разносилась из уст в уста, обрастая новыми, невероятными подробностями. Три дня, и ополоумевший превратился в одержимого, что на князя бросился и наверняка бы сгубил, если бы не Киприана молитва смиренная да взгляд твердый. Крестом защищая и себя, и князя, вырос владыка между Дмитрием Ивановичем и Тимохой да светом святым загнал душегуба в поруб, где тот и принял облик свой истинный. А приняв, удавился на хвосте на собственном. И еще невесть чего. Еще три, и новость набила оскомину. А через пару дней и забыли про нее, превратив в очередную легенду, коей мальцов стращать надо бы.

И лишь для двоих человек история та смысл сохранила. И только те двое теперь втройне осторожными стали, нет-нет да поглядывая по сторонам; а не крадется ли кто-то в потемках? Старательно избегая людных мест и мероприятий, коптили они, помаленьку делая дела свои.

Зима вступила в свои права. Расщедрившись, она укрыла землю великолепной снежной шубой такой толщины, что у Булыцкого дух аж перехватило; прямо, как в детстве! Не выдержав как-то, сам принялся с пацаньем по сугробам валяться да крепости ладить. А чуть погодя, смастерив лопату толковую, соорудил какую-никакую, но горку ледяную и теперь с удовольствием наблюдал за гикающим пацаньем, летающим вверх-вниз, нет-нет да забросив дела свои и присоединяясь к общему веселью. За ним, усмехаясь, наблюдали Милован с Матреной.

Напряжение первых дней спало, и теперь все начало вновь возвращаться на круги своя. Еще до обильных снегопадов успел Никодим плинфы наготовить. Ему, конечно, в помощь людей снарядил Николай Сергеевич, да и сам, рукава закатав, учился у одноглазого премудростям заготовки глины, да формования, да обжига. И дело пошло, да так, что аж и князь приходил посмотреть, как артель трудится. Он же и повелел что-то навроде барака соорудить по чертежам пожилого человека. Так, чтобы из первой плинфы печи сложив, обеспечить прогрев равномерный, работы чтобы и зимой вести. А все оттого, что печь каменная уж очень приглянулась князю, и решил не ждать он наступления лета, чтобы такие же в своих хоромах ладить. Ну и народ чтобы занять. Оно, вон, снаряди несколько человек землю промерзшую топорами тюкать, а еще – глину ту доставить, а еще – глиномесы, формовщики, да те, кто под руководством Никодима обжигом занялись. А еще здесь же у печей закуток отдельный устроить велено было, чтобы артель по производству валенок работала. Вот так и получилось, что мало-помалу, а еще народу к работам привлекли, от думок невеселых отвлекая.

В общем, мало-помалу, но принялся Булыцкий за работу. Оно, конечно, и без крику не обошлось. Как понял Николай Сергеевич, что кирпич ладный получается, да печи в бараках выложил, хоть бы и неуклюжие да неказистые, так и затребовал Дмитрий Иванович домну обещанную.

– Да что ты, князь!!! – замахал руками Николай Сергеевич. – Земля вон промерзла! Как фундамент ладить!!! Поплывет же по весне все!!! Лопнет же!!! Растрескается!!!

– А ты так делай, чтобы не поплыла!

– Да колдун я тебе, что ли?!

– Все одно переделывать будешь, – усмехнулся Дмитрий Иванович. – Сам же говоришь: не делал такого раньше.

– И чего? – насторожился пенсионер.

– А того, что с первого-то разу все одно комом пойдет. Летом напортачишь, так и беда; время утекло. А и зима тебе на то, чтобы и самому сразуметь, как оно лучше, и людей обучить. Ты, Никола, сейчас берись, а летом, даст Бог, уже как надобно все сробишь.

– Прав ты, князь, – внезапно успокоился трудовик, против привычки своей лезть в бутылку. – Все одно вряд ли поперву все ладно получится! Будет тебе домна. Бронзы дай, прошу! Как без нее пушку лить-то?

– Чего? Ведомо всем: куются они!

– Хорошо, – призадумавшись, разрешил Булыцкий. – Покажу тебе все, а там и дальше сам решишь.

– Вот и добре, – довольно усмехнулся князь. – Ты, поговаривают, там, у Сергия в обители, мальцов в мяч ножной обучал гонять, – перевел он разговор в другое русло.

– Ну, так, – чуть помявшись, отвечал Николай Сергеевич. – Игра такая появится, да нескоро еще. Задорная. Заводная.

– А чего толку-то? Мальцов почто от работ да ремесел отвлекаешь? Вон, Сергий в праздности упрекал за то.

– Толку-то? – почесал подбородок преподаватель. – А тот и толк, что вместо того, чтобы в сечах да распрях грязнуть, на полях задорных князья да правители вопросы решать будут: кто сильнее да ладнее. Толк ведь.

– Да ну?! – поразился Донской. – Так прямо заместо сечь? А то про стрелы горящие говаривал, то как? Выходит, пустобрехствовал?

– Не всякий пожар затушить возможно, – тщательно подбирая слова, отвечал пришелец. – Оно иной раз лучше так, выжгло чтобы все огнем очищающим, нежели чем чтобы годами тлело. Разом, да так, чтобы и следов не осталось.

– Мудрено, да ведь и правда есть в том, – обдумав слова собеседника, неторопливо кивнул князь. – Ты вот что, Никола; кликну я тебе пацанят тех, учить будешь, пока зима. А там и поглядим, что выходить будет.

– Благодарю тебя, князь, – поклонился Николай Сергеевич.

– Гостей жди сего дня, – поднимаясь с лавки, бросил князь Московский. – Киприан с Дионисием явятся.

– На что?

– Посольство в земли окрестные собирается. С тобой перетолковать хотят.

– Во дела, – изумился тот. – С чего бы то Киприан да вдруг перетолковать хочет?! Нелюбезен он со мной сильно стал.

– Вот у него и спросишь. А теперь – ступай. Гостей ждать.

Озадачила эта новость Булыцкого. Не то чтобы неожиданность какая, но все равно; сам Киприан, да за советом. Не избалован Николай Сергеевич вниманием владыкиным был. Особенно в последнее время. Оно как стена какая-то между ними выросла вдруг после последних разговоров да событий минувших. Хоть вроде и условились на чем-то, а все равно – стена. А тут – на тебе, и не один, да с митрополитом Дионисием[93]. Вот дела! И ведь не сказать, что не грела его мысль эта… Просто даже за ту пару встреч, которыми Киприан удостоил чужеродца, понял: тот – себе на уме, и с ним лучше не шутить. А раз так, то и с ходу, едва лишь только услыхав про готовящийся визит, приготовился к неприятностям.